Под аккомпанемент грозы, ставшей моей личной симфонией, разложил винтовку, присоединил глушитель и настроил прицел. Мир сузился до зеленого круга и перекрестия.

В сегодняшнем заказе не было ничего особенного.

Геральд Вудс, сын одного из чикагских акул, пытающихся поделить город. Что смешно, потому что он давно расчленен на органы преступным миром.

Вудс славился тем, что любил красивых женщин и качественную наркоту. Мой заказчик сохранял анонимность, но я знал, что Геральд станет лишь сопутствующим ущербом. Кто-то хотел отправить сообщение его отцу, крупному застройщику на рынке Чикаго. Видимо, он сунул нос на чужую территорию и не понимал намеков.

Я навел перекрестие на панорамное окно, где вот-вот должен был появиться Геральд, и стал ждать. Терпение вкупе с хладнокровностью стали моими ключевыми чертами характера. Я не родился с ними, мне их скорее… привили.

Методы воспитания Ареса Аргиреса отличались особой оригинальностью и творческим подходом.

Его кровь текла из самого Крита, поэтому он испытывал особенную страсть к древним грекам. Он не питал слабость к философским учениям и мифам про героев и богов, считая это все сказками для слабаков.

Истинное восхищение у Ареса вызывали завоевания греков и их пытки.

В первый раз мне было девять. Я промахнулся на тренировке, и пуля ушла на два сантиметра левее мишени. Арес не кричал. Он просто взял меня за волосы, притащил в подвал и привязал к железному столбу. Потом достал тонкие кожаные ремни, пропитанные солью, и начал сечь. Без крика, гнева и хаотичных движений. Он медленно и методично «поглаживал» меня плетью. Каждый удар приходился на одно и то же место, пока кожа не лопнула. А потом он насыпал соль прямо в открытые раны и оставил меня там на всю ночь.

«Так спартанцев учили терпению. Так что в следующий раз не спеши стрелять».

Он никогда не воспитывал меня в ярости. Всегда говорил спокойно и даже давал объяснения, как будто преподавал урок истории на моей крови.

Я моргнул, возвращаясь в настоящее. Дождь барабанил по крыше, на которой я сидел. В прицеле по-прежнему пустовало. Геральд Вудс опаздывал, но, как мы уже выяснили, я был терпелив.

Я не хотел думать о ней, но снова делал это. Мне хотелось применить к себе одну из пыток отца, чтобы перестать изо дня в день размышлять о Лавинии. Она приходила ко мне во снах, мешая восстанавливаться, отчего на утро я был рассеянным, как никогда в жизни. Ее ведьминский смех грохотал в моих ушах вместо музыки на утренних тренировках в спортзале. Я изводил себя тяжелыми весами и десятикилометровыми забегами, но это не помогало.

Мысль о том, что вскоре она начнет делить со мной одно пространство, вызывала во мне зуд, а возможно, и сыпь. Последний раз я жил с кем-то только в семейном доме. И убрался оттуда, как только смог. Мне не нравилось, когда личное пространство нарушалось. Так же, как и не нравилось делить с кем-то чертов шкаф.

Боже, этой женщине наверняка будет мало пары полок, верно? Для ее вещей потребуется гардеробная размером с провинцию в Африке.

Наконец-то дверь в вип-зал ресторана распахнулась, и показался Геральд. Я не успел обрадоваться тому, что наконец-то смогу полностью погрузиться в работу, как прицел скользнул в бок, и в нем возникло лицо, которое я хотел выжечь из своего разума.

Лавиния Делла Морте шла под руку с Геральдом и улыбалась так широко, что ее белоснежная улыбка могла ослепить. Я пару раз моргнул и поменял положение приклада, потому что не поверил в увиденное.

Какого черта она делала здесь? Разве она не должна сейчас в истерике собирать чемоданы и злиться? Видимо, нет.

Лавиния оказалась слишком занята тем, что ходила на… свидания? Глухое рычание зародилось в глубине моего горла, когда в прицеле мелькнула мужская рука, обвивающая тонкую талию моей невесты.

Голод, который я носил в себе во время убийств, внезапно стал другим. Более острым и личным. Неизведанное чувство пропороло грудь, выпустив вместо крови горячую ярость, растекшуюся по телу. Я никогда в жизни не испытывал подобного.

Никогда в жизни во время выполнения работы я не хотел изменить орудие убийства. Сейчас мне хотелось выбросить винтовку и схватить нож, чтобы Геральд ощутил силу, которую я вложу в каждый удар.

Я не был глупым и знал, что это гребаное противное чувство зовется ревностью. Она била сильнее, чем любая плеть Ареса.

Мне нужно было успокоиться и остыть. Однако кровь кипела все сильнее и сильнее. На мгновение показалось, что даже капли дождя с шипением превращаются в пар, стоит им коснуться моего лица.

Геральд с тошнотворной улыбкой отодвинул для Лавинии стул за столиком, и она опустилась на него, грациозно закинув ногу на ногу. Я должен был следить за своей жертвой, но вместо этого почему-то разглядывал тонкий золотой браслет на лодыжке Лавинии.

— Соберись, — пробормотал я и чуть не влепил себе пощечину.