Стараясь не обжечься о горячую керамику, я беру одну миску с супом, ставлю ее на столик перед Трэвисом и возвращаюсь на кухню за второй. Затем снимаю с головы свою… его шапку, но только потому, что из-за центрального отопления мне становится жарко.

Я улыбаюсь ему, садясь рядом на удобный диван, честно, я могла бы засыпать здесь каждую ночь, и чувствую, как сердце безнадежно делает кульбит, когда он улыбается в ответ.

— Вкусовые рецепторы работают? — спрашиваю я после того, как он делает первый глоток.

Он с любопытством приподнимает бровь.

— А?

— Вкусовые рецепторы, — я плотнее обхватываю миску ладонями, ловя тепло. — Когда я болею, у меня всегда пропадает вкус. Это так бесит, потому что хочется утешительной еды, а на вкус все как картон.

Его низкий смешок отзывается прямо внизу живота.

— У меня с этим все в порядке.

— Тогда ты из счастливчиков.

Он смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно.

— Да.

Мы снова молча едим суп, наслаждаясь уютной тишиной, которую заполняет только телевизор, пока он не спрашивает:

— А у тебя какая утешительная еда?

Я доедаю суп и только потом отвечаю:

— Морковный торт.

Он снова усмехается.

— Ну конечно.

— И что это должно значить? — я делаю вид, что оскорбилась.

— Ты унесла домой два куска, когда мы отмечали день рождения Сандры в прошлом году, — он помнит. — И заказывала его у Барбары не так давно.

— Виновна. Это моя утешительная еда и вообще любимая.

— Я думал, утешительная еда — это что-то горячее и с кучей сыра.

— Может быть. Я бы, конечно, не отказалась от горячих сэндвичей с сыром, когда мне плохо. Но я долго жила одна, и некому было их для меня готовить, да и самой сил не хватало. Покупной морковный торт всегда выручал. Я не привередливая.

Признание вырывается само, и я осознаю это только тогда, когда он спрашивает:

— Сколько ты живешь сама?

В горле внезапно встает ком. Я начинаю собирать наши миски, он уже доел, и встаю.

— С девятнадцати.

Я возвращаюсь на кухню и заставляю себя заново научиться дышать, пока споласкиваю миски и ставлю их в посудомойку. Я ведь не солгала. Почему тогда мне так паршиво?

Трэвис открыто смотрит на меня, когда я выхожу из кухни.

— Можешь выключить свет в гостиной, пожалуйста? — мягко просит он. — Темнота помогает, когда болит голова.

Молча выполняю его просьбу и плюхаюсь обратно на свое место на диване.

— Почему в девятнадцать?

Ладони вспотели, но я не нахожу в себе сил не ответить.

— Помнишь, я говорила тебе, что у меня… сложные отношения с семьей?

— Вроде того, — отвечает он, откидываясь на спинку дивана и кладя руку вдоль нее. Его пальцы почти касаются затылка. — Ты говорила что-то такое.

Как у него настолько хорошая память?

— Ну вот поэтому я и ушла из дома в девятнадцать. Я ждала, пока стану достаточно взрослой и буду готова, — объясняю я, не удивляясь тому, что мне тяжело дышать. Станет ли когда-нибудь проще говорить об этом? — Не уверена, рассказывала ли я тебе про Джейду.

— Это тетя? — он хмурится, раздумывая. — Ты упоминаешь ее, когда Сандра спрашивает о твоей семье.

— Формально она мне не родственница, но…

— Кровь не всегда делает людей семьей, — говорит он. Свет от телевизора ложится на его лицо мягким отблеском, и он выглядит непривычно спокойно.

Я слегка киваю.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Джейда… была моей школьной учительницей, — впервые говорю я вслух. — Долгое время она была единственным взрослым, на кого я могла положиться. И ее муж тоже.

Трэвис наклоняет голову.

— Ты больше не общаешься с родителями?

Я качаю головой.

Я вижу, что ему хочется задать еще вопросы, но он этого не делает. И я ценю это больше, чем он может себе представить.

— Ну, — начинает он, немного сдвигаясь на диване. Тепло его руки просачивается мне в кожу, хотя она даже не касается моих волос. — Теперь у тебя есть и мы. Все в «Логове».

Горло перехватывает. Я никогда не думала, что окажусь в Бэннпорте, и уж тем более не ожидала, что сближусь с коллегами. Но за чуть больше чем год мы стали командой, рядом с которой я впервые в жизни чувствую себя на своем месте.

— Я тоже с вами, — бормочу я в темноте. Надеюсь, он понимает, что я говорю это искренне.

Я убеждаю себя, что это просто жар путает ему химические процессы в мозге, когда мгновение спустя пальцы Трэвиса запутываются у меня в волосах. Сердце на секунду замирает, а потом с силой пускается вскачь, когда он начинает массировать мне кожу головы.

Я понятия не имею, что на него нашло, но вопросов не задаю. Я подаюсь навстречу его прикосновению и совсем не удивляюсь тому, как мгновенно расслабляется тело — он всегда так на меня действует. Он единственный, рядом с кем я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы выключить голову.