Я приподнимаю бровь в стиле «не ври мне».

Не дожидаясь, пока я добавлю что-нибудь еще, он тяжело вздыхает, грудь медленно поднимается и опускается, и наконец признается:

— Я просто без сил. Не болен.

Вот ведь.

— Ладно. Тогда дай знать, если уровень энергии упадет еще ниже, хорошо? Я отвезу тебя домой и сварю супер подзаряжающий суп.

Он снова награждает меня своим фирменным не совсем сердитым взглядом, но на этом наш разговор заканчивается — мы возвращаемся к работе. И если он замечает, что я проверяю, как он себя чувствует, каждые пять минут на протяжении следующих трех часов, то никак это не комментирует.

Я считаю себя терпеливой женщиной, всегда жду, пока другому станет комфортно говорить, просить помощи или чего ему там нужно. Но к концу смены мое терпение заканчивается. Потому что с каждым часом глаза Трэвиса все сильнее слипаются, кожа у него болезненно бледная, и он все еще ходит по дому в зимней куртке, заглядывая в холодильник.

— Трэвис, — окликаю я. Он либо не слышит, либо притворяется, что не слышит, так что я настаиваю: — Трэвис.

— М-м? — он наконец реагирует и закрывает холодильник, так ничего и не взяв. — Ты голодная?

Я вздыхаю и делаю шаг к нему. Носки на моих ногах почти касаются его ботинок, которые он до сих пор не снял.

— Ты куда-то собираешься?

— Нет.

— Тогда почему бы тебе не переодеться в домашнее? — А именно: спортивные штаны, плотные носки и старая футболка. Совсем не то же самое, что куртка, шапка и армейские ботинки, в которых он сейчас.

Он прищуривается, глядя на меня своими зелеными глазами.

— Я собираюсь.

— Да ну? До или после того, как признаешься, что болеешь?

Я жду, что он начнет спорить, как делал это весь день.

— Ладно, — бурчит он. — Может, у меня болит голова. Но это ерунда.

— Это не ерунда. — Я встаю на носки и сдергиваю с его головы шерстяную шапку. — Давай, большой ворчун. Иди переоденься. Я займусь ужином.

Разумеется, он спорит.

— Не нужно. Я сам могу приготовить.

Я снова устало вздыхаю.

— Ты знаешь, что ты красивый, но, без обид, сейчас ты выглядишь ужасно. В двух шагах от того, чтобы свалиться от изнеможения. Если нужны подробности.

Брови Трэвиса поднимаются на миллиметр.

— Ты считаешь меня красивым?

В его голосе мелькает что-то странное. Что-то, что я не сразу могу определить, потому что редко это от него слышу. Он смущен? Шея у основания становится краснее, но, наверное, это просто жар.

Я верчу его шапку в руках, знакомый запах поднимается к носу. Он одурманивает.

— Не меняй тему, — говорю я, чувствуя, как моя собственная шея и щеки теплеют сильнее, чем минуту назад.

А потом, чтобы сделать себе еще хуже, хватаю его за руку и вывожу из кухни.

— Иди переоденься и жди меня на диване. Я справлюсь.

Он шумно вдыхает — тот самый вдох перед возражениями.

— Элли.

— Пожалуйста, Трэвис. — Я поворачиваюсь к нему лицом, не выпуская из пальцев жесткую ткань его куртки. — Не спорь со мной. Ты болеешь, и я хочу о тебе позаботиться. Кто будет нами командовать в «Логове», если ты целый день будешь шмыгать носом и мучиться?

Я не думаю, что мне мерещится, как смягчается его взгляд. И уж точно мне не кажется, как он забирает у меня шапку и надевает ее мне на голову.

— Ты нечто, милая.

Он исчезает в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что только что произошло.

Покачав головой, я возвращаюсь на кухню и принимаюсь за свой фирменный куриный суп. Нельзя так заводиться из-за простого жеста, в который он ничего не вкладывал. Это я цепляюсь за вымышленный мир, где Трэвис тоже чувствует между нами это бьющее током напряжение каждый раз, когда мы рядом.

Пытаясь прийти в себя, я начинаю резать ингредиенты на разделочной доске. И когда слышу, как в ванной шумит душ, представляю Трэвиса голым всего два раза.

К тому моменту, когда раздаются его тяжелые шаги, суп почти готов. Я совершаю титаническое усилие не смотреть на его спортивные штаны, Трэвису в них бы запретить появляться на людях, и замечаю, что вместо обычной футболки на нем худи. Головная боль, значит.

— Пахнет здорово, — говорит он, доставая с верхней полки два миски, до которых я не дотягиваюсь, и ставит их на стол.

И я не говорю вслух, но правда ценю, что он всегда хвалит мою готовку.

— Почти готово, — отвечаю я. — Подождешь меня на диване?

Когда он не спорит, я понимаю, что ему и правда жутко плохо.

— Ты что-нибудь принял от головной боли? — окликаю я из кухни, разливая суп через мгновение.

— Принял тайленол перед душем, — отвечает он.

Он наклонился вперед на диване, широко расставив ноги, пульт небрежно свисает с одной руки. По телевизору идет какой-то ситком, и все, о чем я думаю, — как это несправедливо, что даже больной он остается таким привлекательным.