Я даже не понимаю, почему ищу его номер и нажимаю вызов. Знаю лишь одно: я чувствую угрозу. А есть только один человек, чье присутствие может меня успокоить, пока меня окончательно не накрыло паникой.

Я убеждаю себя, что это не эгоизм, а необходимость. Что все настолько серьезно, что он поймет, почему я звоню ему в одиннадцать вечера.

Трэвис отвечает хриплым голосом.

— Элли?

— Привет, Трэвис. Прости, что беспокою. Я знаю, поздно, но… ты можешь приехать, пожалуйста? Кто-то только что пытался вломиться в мою квартиру.

За последние полтора года мне не раз казалось, что я видела Трэвиса по-настоящему злым. Звереющим. Такое случалось нечасто, но я научилась узнавать признаки — лицо становилось жестче, холоднее, суровее, громадное тело напрягалось до предела. Челюсть ходила ходуном, а в глазах темнела кипящая ярость.

Я думала, он разозлился, когда его друг обнял меня тогда и наговорил мерзостей. Думала, он был зол, когда я напутала в накладных, или когда обняла Чарли, или когда Роберт Марчелли почти что назвал меня стервой.

Оказалось, я ничего не знала.

Трэвис стучит один раз — коротко, резко — и произносит своим хриплым голосом:

— Элли, открой. Это я, Трэвис.

Будто бы я могла перепутать его голос хоть с чьим-то еще.

Я быстро смотрю на экран телефона и стараюсь не реагировать на то, что мы закончили разговор шесть минут назад. Шесть. Я не представляю, где он живет, но его скорость впечатляет.

Я открываю дверь еще не до конца, когда понимаю: я ни разу в жизни не видела Трэвиса по-настоящему в ярости.

Эти военные глаза сканируют каждый уголок квартиры, потом мое лицо. Он что-то оценивает, ищет признаки… чего, я не знаю.

— Ты ранена?

Челюсть у него напряжена, губы сжаты, и он выглядит так, будто готов броситься на любого, кто здесь появится.

— Н… Нет. Все в порядке. Они не вошли.

Будь мужчина-медведь драконом, сейчас бы он изверг пламя.

— Да что за черт, Элли?

Я моргаю медленно и открываю рот, чтобы спросить, что опять не так, но он опережает меня.

— Я сказал тебе, что ты больше не можешь тут жить.

Он серьезно?

— Я хочу съехать. — Он это знает. — Ты же знаешь, я не могу найти место, Трэвис. Почему ты злишься на меня?

Когда его взгляд снова встречается с моим, напряжение в нем будто частично ослабевает.

— Я не злюсь на тебя.

Я закрываю дверь. Соседи собрались в коридоре, обсуждают взломы, но мне не до разговоров.

— Похоже именно на это, — упрекаю я. — Ты думаешь, мне нравится тут жить? Нравится каждый день ходить по струнке и ждать, когда мне повезет настолько, что меня ограбят? А может, и хуже?

Я чувствую, как у меня вздымается грудь, как повышается голос, как я закипаю, и мне это ненавистно. Я не боюсь спорить, но не тянусь к ссорам. И меня бесит, что Трэвис ведет себя так, будто взлом — моя вина.

— Элли. — Его голос становится мягче, но я почти не слышу.

— Ты думаешь, я с удовольствием звонила в полицию и пряталась за диваном, надеясь, что дверь выдержит? — Я поднимаю взгляд к потолку, убеждая себя, что не заплачу. Не заплачу. Но через секунду голос срывается, и первая слеза катится по щеке. — Мне было так страшно. Я не знала, что делать.

Трэвис делает шаг ко мне. Потом еще один. Протягивает руки и обнимает меня за плечи. Когда моя мокрая щека касается его груди, теплой под старой футболкой, пахнущей порошком, до меня наконец доходит.

Мой начальник, этот грозный мужчина, который провел всю ночь в моей квартире, чтобы убедиться, что я в безопасности, и который до сих пор носит браслет дружбы, который я ему сплела, обнимает меня.

— Ты цела, — говорит его хриплый голос неожиданно мягко. — Ты была чертовски смелой, Элли. Я горжусь тобой.

Еще одна слеза. Потом другая. Может, дело в том, что я спрятана у него на груди и он не видит моего лица. Или в том, что его объятие — единственное место, где мне сейчас безопасно. Но я не задумываюсь, когда мои руки сами обвивают его талию, отвечая на объятие.

И когда он прижимает меня к себе сильнее, я тоже не думаю.

Я выдыхаю неровно.

— Они пытались… пытались…

— Тсс… — Он запускает пальцы в мои волосы. — Теперь ты в безопасности, милая. Я никому не дам причинить тебе вред.

У меня по коже пробегает целое море мурашек — от этого ласкового слова, от его уверенности, от его объятий.

— Мне так жаль, что я накричал на тебя. Не стоило. Я так чертовски перепугался за тебя и повел себя неправильно. — Его ладонь на моей спине движется вверх-вниз, успокаивая. — Ты справилась, Элли.

Я закрываю глаза, моля слезы остановиться, но мысли путаются, я слишком потрясена.

Кто-то пытался вломиться в мою квартиру, пока я была внутри. А если бы они смогли?

— Посмотри на меня.

Что бы они сделали?

А если бы полиция приехала позже?

— Элли, посмотри на меня.