— Почему ты здесь, Элли?

Я могла бы отшутиться, сказать, что скоро четыре утра, так что где же мне быть.

Могла бы, и пару месяцев назад точно так и сделала бы. Но я устала делать вид, что я не настоящая, когда вся моя жизнь — попытка быть собой.

— Мне нужна была смена обстановки, — тихо говорю. Начать с малого, шаг за шагом. — Я…

Но не могу.

Слова тянут меня вниз, горло пересохло, язык будто деревянный. Я не могу…

Нет. Могу. Конечно могу. Это все в голове.

Глубоко вдохнув носом, я не поднимаю взгляд от браслета. По какой-то причине говорить ему правду проще, не встречаясь глазами.

— Там, где я выросла… — Нет. Плохое начало. — Моя семья… — Тоже нет. Попробуй еще раз. Я прочищаю горло и надеюсь, что не звучит так же неуверенно, как чувствую. — Я хотела быть самостоятельной. Найти себя и все такое. Уйти от… давления.

— В семье у тебя было нелегко?

Вопрос застигает врасплох. Просто потому, что Трэвис никогда не лезет в наши личные дела. Но сейчас он спрашивает о моих. О прошлом, которого я не хочу касаться — оно до сих пор болит.

— Что-то вроде, — бормочу, не желая вдаваться в подробности. Вот тебе и честность.

Он, похоже, чувствует, что мне неприятно, потому что перестает спрашивать. Тишина вновь опускается между нами, пока я заканчиваю еще два браслета, а Трэвис борется со своим. В какой-то момент под окнами грохочут мотоциклы, мы оба замираем, прислушиваемся, ждем… но ничего не происходит.

Я выдыхаю. Трэвис — нет.

— Хорошо получается, — говорю, кивая на его браслет, надеясь отвлечь. Жить в постоянной настороженности точно не полезно. — Видишь? Я же говорила, что это может быть весело.

Он хмыкает.

— Я не говорил, что это весело.

— Но все-таки? — я смотрю на него.

Он хмурится, но сдается.

— Неплохо.

Я улыбаюсь. Это победа. Маленькая, но такая сладкая.

Я и не скрываю: когда речь о Трэвисе, я глотаю каждую крошечную его уступку, будто это полноценный пир.

Но я давно хочу спросить кое-что. А если он задает вопросы мне, значит, и я могу.

— Можно спросить? — Когда он отзывается, я продолжаю: — Зачем тебе были те игрушки в магазине?

Он спросил о краске для волос — я имею право спросить о его покупках.

Я не жду ответа. Даже отказа не жду. У Трэвиса железное правило: не хочет тратить время — не тратит. И, может, кому-то он кажется грубым, но во многом это то, что я в нем люблю. Хотела бы уметь посылать людей так же легко.

Поэтому я не готова к тому, что он говорит:

— На благотворительность.

Мое дурацкое сердце тут же делает сальто.

— Это здорово. — Мысль о том, что Трэвис тратит время и деньги на детей, греет сильнее любого костра. — Почему ты это делаешь?

Он удивительно аккуратно завязывает узелок, закрепляя браслет, берет ножницы.

— Мне для этого нужна причина?

— Нет. Но, уверена, она есть.

Он протягивает мне браслет на ладони. Смотрю на него и понимаю, что никогда его не сниму.

— Спасибо, Трэвис. Он отличный. А вот твой.

Я отдаю ему браслет и мысленно приказываю сердцу вести себя прилично, пока он застегивает его на запястье.

Он что-то бурчит в знак благодарности и снова откидывается на спинку дивана. Похоже, второй браслет он сегодня делать не намерен. Жаль — талант у него природный.

Я возвращаюсь к своим браслетам, решаю добавить пару подвесок.

— Мне никогда не дарили рождественских подарков, — говорит он вдруг. — Я не хочу, чтобы другие дети проходили через такую же дрянь.

Я поднимаю взгляд, он уже смотрит на меня. И в его глазах есть уязвимость, которой я раньше не видела.

— У тебя доброе сердце, Трэвис, — говорю искренне. Как бы он ни прятался за суровой маской, я вижу больше. — Благодаря тебе у этих детей будет волшебное Рождество.

Он опускает глаза. Смущается? Не должен. Он сейчас самый трогательный, какой только может быть. Никогда бы не подумала, что применю это слово к человеку его размера.

— Пустяки.

— Это много значит. — Я ищу его взгляд. — Как называется эта благотворительность? Я тоже хочу что-нибудь пожертвовать.

Он называет название. Я про себя решаю: в ближайшие дни обязательно схожу в магазины. Сделаю еще браслетов, разных, ярких.

Мне никогда не дарили подарков на Рождество.

Сколько в этих словах боли. Представить маленького мрачного мальчика, который просыпается в самый волшебный день года и видит пустое место под елкой… невозможно.

— Похоже, детство у тебя было тяжёлым? — тихо предполагаю.

После того, что он рассказал о родителях, трудно представить другое.

Он чешет бок шеи — верный признак, что ему неловко. Но отвечает. И я ценю это сильнее, чем можно выразить словами.