— Я счастлив, если счастлива ты, — говорит он, взгляд скользит по мне.

— Знаешь, что сделает меня по-настоящему счастливой прямо сейчас?

Он расплывается в хитрой улыбке.

— Съесть твой чизкейк?

— Нет.

— Ну ладно, это тоже. Но еще — останешься сегодня со мной? Посмотришь со мной этот фильм? Обнимешь меня? Просто побудешь рядом?

Лицо Салли озаряется.

— Ничего бы не обрадовало меня сильнее, дорогая.

— Кажется, в ящике остались твои спортивные штаны. — Я наклоняюсь вбок и с самым неэротичным пыхтением поднимаюсь на ноги. Присев, достаю штаны из ящика, и как только выпрямляюсь, Тиа снова начинает свой маленький танец. — Салли!

Он оказывается рядом в ту же секунду.

— Что случилось?

Я беру его руку и кладу туда, где она шевелится.

— Вот она, наша девочка.

Опустившись на колени, Салли поднимает мою рубашку и обхватывает живот обеими руками, прежде чем прижаться губами к коже.

— Привет, любовь моя. Это твой папа.

Когда она снова двигается, он смеется от восторга и встречается со мной взглядом. Его глаза сияют надеждой и таким количеством любви… Господи, сколько же в них любви. И в этот момент я понимаю: дело не только в том, что я люблю своего мужа. Это официально — я по уши влюблена в него.

Глава 35

Салли

Я ставлю будильник на четыре утра, чтобы успеть домой к тому моменту, как проснется Ти Джей, но глаза открываются уже в три — мозг все еще чертовски не в порядке после вчерашнего. С одной стороны, я счастлив: счастливо, что жена наконец рассказала, что ее гложет. Что позвонила и сказала, что скучает. Что попросила остаться в ее постели.

Но под этим всем — ярость, рвущаяся наружу, и я не могу ее заглушить.

Она не направлена на Слоан — я понимаю, откуда она исходила. Хотя ложь мне все равно не по душе.

На самом деле я злюсь на себя. Злюсь за то, что вообще загнал нас всех в это положение. Злюсь за то, что дал другому мужчине шанс пригласить мою жену на свидание — потому что оставил ее открытой для этого.

И меня рвет на части оттого, что кто-то поставил ее в такое положение. Что Уилл, мать его, Хиггинс осмелился поманить ее карьерой, как чертовой морковкой, в обмен на отношения. Меня выворачивает от мысли, что кто-то способен на такое. А уж что это сделали со Слоан — я вижу перед глазами одно сплошное кровавое зарево.

— Салли. — Нежный голос моей жены на миг успокаивает. Я знаю, она не проснулась — говорит во сне. Приходится прикусить губы, чтобы не рассмеяться, когда она резко садится и начинает возиться с майкой. Это единственная вещь, которая осталась на ней после двух приступов лунатизма: сначала она сняла штаны — сложила их и убрала обратно в ящик, так и не проснувшись, — потом трусики, которые запустила через всю комнату.

В комнате темно, лишь тонкая полоска лунного света пробивается сквозь занавески, но ее хватает, чтобы окутать мою жену мягким сиянием — как раз в тот момент, когда майка исчезает, и передо мной открывается вид на ее полную грудь.

Черт возьми, моя жена совершенна.

Грудь сжимается от мысли, что я чуть это не потерял. Чуть не потерял ее.

Слоан не ложится обратно сразу — тянется, зевает.

Обычно я не бужу ее, но становлюсь немного нервным, когда она двигается так, будто может свалиться с кровати, поэтому обхватываю ладонью ее обнаженное бедро и сжимаю:

— Дорогая, ложись обратно.

Она, кажется, фокусируется на звуке моего голоса, моргает дважды и качает головой.

— Я опять ходила во сне?

Я улыбаюсь ей.

— Почти.

Она опускает взгляд, замечает, что абсолютно голая, и выражение лица меняется на удивленно-восторженное. Когда поднимает глаза, я точно знаю, что она задумала. Ее губы искривляются в вызывающей улыбке.

— Почти, говоришь?

— Что-то нужно, жена моя? — спрашиваю я хрипло — от туманного, всепоглощающего желания, вытесняющего все остальные эмоции.

Слоан становится на колени.

— Ты знаешь, что мне нужно.

Я сжимаю кулаки, чтобы не потянуться к ней. Потом закидываю руки за голову:

— Не уверен, что ты это заслужила.

Брови Слоан взлетают в немом вызове.

Правда в том, что я не уверен, что способен сейчас быть нежным — и потому боюсь к ней прикоснуться. Я хочу разорвать ее на части. Напомнить ей, что она — моя жена и ничья больше. Хочу оставить отпечатки на каждом сантиметре ее тела, пометить ее, сделать так, чтобы она, и все остальные, знали: она принадлежит мне.

— Хочешь, я буду умолять? — выдыхает она.

Мой член моментально напрягается, упираясь в боксеры, и я, выдыхая, киваю.

Губы Слоан изгибаются в дьявольской улыбке.

— Ты ведь знаешь, как я люблю умолять.

Я усмехаюсь, потому что да, знаю. Так что если для кого-то это и могло бы быть наказанием, то для моей жены — это просто еще один способ показать ей, как сильно я ее люблю.