— Только не переводи продукты, — предупреждаю я, потому что мои моральные принципы категорически запрещают позволять мужчинам портить мою еду.

— Ничего не пропадёт зря, — обещает он, и миксер успокаивается, удовлетворённый тем, что наконец услышал правду.

Натмег трётся носом о мою шею под самым углом челюсти, словно это его любимое место на моём теле.

— Сейчас заберёмся под одежду, детка, — шепчет он. — Кивни, если хочешь, чтобы мои пальцы оказались там, где тебе нужно. Если захочешь поменьше — скажи. Если побольше — тоже скажи. — Он ждёт моего кивка.

Я киваю.

Синнамон углубляет поцелуй и чуть сильнее сжимает ладонь на моём горле. Он чувствует, как я задумываюсь о силе давления, и ослабляет хватку, а затем снова осторожно пробует, словно хороший пекарь, проверяющий готовность теста. Когда я выдыхаю «да» ему в губы, он становится немного грубее, и это «да» отзывается в нас обоих.

Джинджер находит моё запястье и прижимает два пальца к его внутренней стороне. Это прикосновение удерживает на месте ту часть меня, которая норовит улететь куда-то прочь, когда мужчины меня желают.

— Дыши со мной, — произносит он, и мы дышим вместе. Медленный вдох, ещё более медленный выдох, пока обезумевшая колибри у меня в костях наконец не усаживается на жёрдочку. — Раскройся навстречу ощущениям. — Он крепко прижимает ладонь к моей спине. — Прими их. Оставайся здесь.

Клоув стягивает мои легинсы до колен с быстротой, которую обычно можно наблюдать только при ограблениях и во время чертовски умелого секса. Я бы, наверное, смутилась, если бы он не смотрел на меня так, словно перед ним настоящее произведение искусства.

Взбитые сливки прохладной сладкой полоской ложатся на мою кожу, а следом за ними скользит его рот. Язык Клоува горячий и невероятно умелый. Он ласкает меня с таким усердием, словно рассчитывает получить за это постоянную работу. Его довольное мычание вибрацией поднимается по моему бедру и проникает туда, куда мои бывшие парни так и не научились добираться.

Рука Натмега с неторопливой уверенностью скользит под мои трусики. Он гладит меня так, словно заново изучает знакомые места, расположение которых неправильно запомнил в прошлой жизни и теперь категорически отказывается повторять прежнюю ошибку. Он не проникает внутрь. Только описывает круги и дразнит, пока мои колени не перестают внушать доверие, а ладони не упираются в грудь Синнамона в поисках опоры.

— Пожалуйста, — произношу я, потому что специально предусмотрела возможность говорить о своих желаниях и теперь намерена ею пользоваться.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Натмег с раздражающей нежностью.

— Пальцы, — с трудом выговариваю я. — Большой палец на клитор. И не останавливайся, пока я сама не скажу.

Клоув смеётся, уткнувшись в моё бедро, на этот раз совершенно искренне, и миксер снова успокаивается, довольно мурлыча.

Натмег медленно вводит в меня два толстых пальца, настолько медленно, что я начинаю материться. Сгибает их и замирает в этом положении, а его большой палец находит влажный клитор и принимается описывать круги.

В ответ из меня вырывается звук, которому я даже не стану пытаться подобрать название. Он осторожно, неторопливо сгибает пальцы, и именно эта осторожность сводит меня с ума. Я один раз подаюсь бёдрами навстречу его руке, а Синнамон ловит мою нижнюю губу зубами и заставляет меня заслужить освобождение. Когда я судорожно вдыхаю, он проникает языком мне в рот.

Клоув слизывает полоску растаявших сливок. Его ласки восторженные, благоговейные и совершенно непристойные. Большими пальцами он раздвигает мои бёдра, надавливая на нежную кожу, и смеётся прямо у моей киски, словно я только что отпустила невероятно удачную шутку о собственном падении.

— Ты на вкус такая, какой мечтает быть сладкая кукуруза, — заявляет он весело и порочно, но миксер тут же возмущённо набирает обороты. Клоув морщится, а затем с радостным коварством исправляется: — Ты такая вкусная, что я бы с голоду сдох, если бы ты перестала кончать.

— Уже лучше, — отвечаю я дрожащим голосом.

Джинджер наклоняется и целует меня в висок.

— Умница, — произносит он, и это слово проникает глубоко внутрь, одновременно придавая мне устойчивость и заставляя раскрыться ещё сильнее. — Мы держим тебя. Оставайся там, где тебе хорошо. Если что-то пойдёт не так, возвращайся к нам.

Но ничего не идёт не так. Всё движется именно в нужном направлении, к той тонкой, ослепительно яркой грани, на которой я вспоминаю, что имею право просить об удовольствии так же просто, как прошу воды.

Синнамон отрывается от моих губ ровно настолько, чтобы положить большой палец мне на язык.

— Прикуси, — приказывает он.

Я послушно прикусываю его палец, медленно усиливая давление.

Всё это время он смотрит мне в глаза. А затем награждает поцелуем — не нежным и не жестоким, просто безраздельно сосредоточенным на мне. И я отвечаю ему тем же, отдавая всё своё внимание без остатка, потому что он его заслужил.