Я пытаюсь выпроводить их за дверь. С тем же успехом можно пытаться согнать туман в стадо. Проходя мимо, каждый прикасается ко мне, и каждое прикосновение по-своему особенное и именно такое, какое нужно.

Клоув целует меня в щёку, оставляя после себя блёстки, из-за которых мне будет ужасно стыдно на приёме у стоматолога.

Джинджер прижимает два пальца к внутренней стороне моего запястья и три счёта дышит в унисон со мной, пока моя нервная система не перестаёт вести себя как белка, запертая в клетке.

Синнамон берёт меня пальцами за подбородок. Не грубо, лишь слегка направляя моё лицо к себе, и целует медленно, выверенно.

— Прикуси, — приказывает он.

Я прикусываю его губу, пока он не начинает мурлыкать. Во рту остаётся вкус корицы и обещание, что позже он прижмёт меня к чему-нибудь, удержит, потому что сам этого захочет, и будет обожать каждый мой громкий стон.

Натмег задерживается. Ну разумеется. Разваливается на моём диване, словно само воплощение греховного искушения, и натягивает плед на бёдра.

— Теперь я здесь живу, — объявляет он, даже не шевеля губами. — Могу помогать с арендой: вести себя очень тихо во время твоих рабочих созвонов и очень громко, когда попросишь.

— Нельзя переехать ко мне в первый же день, — возражаю я.

Он указывает глазами на чек. Понятия не имею, как вообще можно указывать глазами. Но у него получается.

На бумаге с лёгкой волной тепла проступает одна коротенькая строчка.

— Я не отмечала этот пункт, — заявляю я.

Клоув высовывается из-за дверного косяка.

— Отметила, когда села.

— Ненавижу тебя, — отвечаю я с такой нежностью, от которой потом непременно открещусь в суде.

Джинджер смотрит на Натмега с той самой старшебратской нежностью, в которой любой, кто хоть раз имел дело с семьёй, безошибочно распознает предупреждение.

— Ты не переезжаешь, — говорит он. — Ты остаёшься, только когда тебя просят.

Натмег зевает прямо посреди очередной лжи, словно ему лень даже отделять собственное враньё от сказок на ночь.

— Она попросила, — заявляет он, превращая домашний уют в оружие.

На пустой кухне сам собой включается миксер, словно маленький ябеда.

Натмег вздыхает, пойманный с поличным, но принимает поражение с достоинством.

— Ладно. Я гость. Который очень надолго задерживается. И у которого здесь есть зубная щётка.

— Никакой зубной щётки, — отрезаю я.

Клоув достаёт из кармана зубную щётку и ставит её в мой стаканчик с ручками. У щётки есть игрушечные глазки.

Я прислоняюсь лбом к двери и хохочу, пока во мне не расслабляется даже то, до чего ни одному инструктору по йоге не позволили бы добраться.

Нам удаётся заключить временное перемирие. Они не будут появляться в моей спальне без приглашения. Не станут менять погоду, если я сама не попрошу. Будут приходить, когда я позову их с помощью свечи, кружки, чека или собственного голоса, произнеся имя каждого, словно молитву с ароматом пряностей. А я не стану вызывать их в продуктовом магазине по субботам, потому что, по словам Джинджера, даже у ада есть свои пределы.

Они уходят так, как уходит туман.

Я остаюсь одна. С диваном, пахнущим кожей и сахаром, кухней, которая выглядит так, словно в неё влюбился пирог, и чеком, который то и дело нагревается у моего бедра, словно телефон в режиме вибрации.

Мне бы стоило вздремнуть. Но я не ложусь.

Немного прибираюсь, убираю пирог, стираю с холодильника отпечатки перепачканных мукой ладоней. На запястье у меня красуется ленточка. Где-то притаились наклейки, которые я обнаружу позже. Мой шарф перекинут через спинку стула с таким видом, будто только что отлично потрахался и теперь наслаждается сигареткой.

Моя нервная система гудит, словно высоковольтные провода. Ощущение не неприятное. Просто слишком громкое.

Я подхожу к полке, где храню свечи, потому что ирония в этом доме возведена в ранг религии. У меня их неприлично много. Профессиональные привилегии в сочетании с полным отсутствием самоконтроля.

Выбираю «Тыквенно-яблочное наслаждение с корицей», потому что купила её на распродаже два дня назад, наивно полагая, что приятный аромат поможет мне перестать орать на собственный мозг.

Ставлю свечу на стол, зажигаю спичку и убеждаю себя, что никого не собираюсь призывать. А потом поджигаю фитиль, словно лгунья, которая отчаянно хочет, чтобы её поймали.

Фитиль загорается. Пламя вспыхивает — маленькое, скромное. Аромат расплывается по комнате, словно дружелюбное привидение. У воздуха появляется вкус. Не дыма. Не яблок. Не тыквы. Вкус шутки, которая вот-вот превратится в целую историю.

— Эй, — обращаюсь я к свече. — Мы вообще-то обсуждали личные границы.

Пламя резко потрескивает, словно крошечный хлыст, явно довольное собой. Комната издаёт тихий вздох, а свет становится насыщеннее, будто на мой обычный день наложили красивый фильтр.