Он обхватывает мою грудь так, словно наконец нашёл плод, о котором мечтал с тех самых пор, как на свете появился первый фруктовый сад.

Моя спина понемногу выгибается, а я притворяюсь, будто просто потягиваюсь. С моих губ срывается звук, услышав который, моя мать немедленно вызвала бы священника.

Клоув восторженно хлопает в ладоши, словно перевозбуждённый енот, а потом сам зажимает себе рот, потому что прекрасно понимает: уж кто-кто, а он точно не умеет держать себя в руках.

— Дыши, — произносит Джинджер. Он подстраивает своё дыхание под моё: медленный вдох, ещё более медленный выдох, пока моё тело наконец не вспоминает, что потребность в кислороде — вовсе не нравственный недостаток.

Синнамон проводит большим пальцем по моей нижней губе, не проникая в рот. Дразнит с такой неторопливостью, словно само время ему чем-то задолжало.

— Прикуси, — велит он.

Я послушно прикусываю его палец. Сначала осторожно, а когда он произносит «умница», сжимаю зубы сильнее. Мне хочется ещё. Ещё похвалы, ещё одобрения, ещё этой сладкой, правильной боли.

Миксер снова начинает жужжать, на этот раз громче.

Клоув указывает сначала на него, потом на меня, широко распахнув глаза.

— Если сейчас хоть кто-нибудь соврёт, я умру, — восторженно шепчет он с таким драматизмом, будто выступает на сцене.

— Я не лгу, — произносит Джинджер, и миксер замедляется. — Я хочу опуститься перед тобой на колени.

Всё моё тело тут же пытается превратиться в церковную скамью.

— Позже, — отвечаю я, и это обещание, которое я словно вписываю в саму ткань мироздания, возводя в ранг нового закона.

Губы Натмега скользят по уголку моего рта так естественно, словно им всегда было там самое место. Его ладонь на моей груди замирает. Только ровное давление и жар. Никакой спешки, лишь непрерывное, нежное похищение остатков моего здравомыслия. Он слегка двигается подо мной, и я, конечно же, не кончаю от одного этого, потому что было бы ужасно неловко. Но оказываюсь чертовски близко.

Синнамон постукивает палочкой корицы по чеку, одновременно напоминая о возможности и предлагая её.

— Можешь отметить пункт «ОРГАЗМЫ», Хейзел. Можешь кончить прямо здесь, за своим столом, пока пишешь рекламу похотливых свечек, а мы печём пирог. Или можешь подождать, и тогда я заставлю тебя кричать в этот шарф так громко, что соседи прибегут выпрашивать у нас рецепт.

Всё моё тело начинает спорить само с собой, словно участники какого-нибудь паршивого реалити-шоу. Мозг одновременно жаждет победить и потерпеть поражение.

На чеке появляются ещё два квадратика.

Я прижимаю к ним большой палец.

Тёплая ладонь Натмега распластывается у меня на животе. Другая скользит под пояс легинсов с такой деловитостью, словно он только что заступил на смену. Один палец. Второй. Он двигается медленно, мучительно медленно, лениво и почти благоговейно раздвигая мои складочки, словно проверяет прогноз погоды у меня в киске.

— О-о, — выдыхаю я.

— Так хорошо? — спрашивает он, погрузив пальцы уже по костяшки.

— Блядь. Натмег. Какой же ты хороший мальчик, — произношу я.

— М-м-м. — Он прикусывает моё плечо сквозь свитер. — Ты такая мокрая, что хоть метафоры из тебя выжимай.

Экран ноутбука смотрит на меня с таким осуждением, словно я только что грубо нарушила корпоративную этику. Мне удаётся напечатать «дымная ваниль», но вместо одной из букв появляется совершенно другая.

— Какое настроение мы хотим передать этой свечой? — спрашивает он, с мучительной точностью приподнимая бёдра и прижимаясь ко мне снизу.

— Осень, трахни меня! — выдыхаю я.

— О-о-о. Очень по сезону. — Он едва заметно сгибает палец, и я вижу Бога, причём набранного шрифтом с засечками.

— Ты ненормальный, — тяжело дыша, произношу я.

— Ты позволила демону трахать тебя пальцами прямо за работой в Google Docs, тыковка. Так что не тебе бросаться камнями.

Его член подо мной напоминает живой вопросительный знак. Я трусь о него, опуская бёдра, а он подаётся навстречу. Наши движения складываются в рваный, непристойный ритм.

Чек у меня в кармане довольно мурлычет. Отмеченные квадратики светятся корично-красным.

СИДЕНИЕ НА КОЛЕНЯХ.

ПОШЛЫЕ РАЗГОВОРЫ ПРИ ПОСТОРОННИХ.

ЯЗЫК.

Я пытаюсь напечатать «сияющий мускус с ноткой грозы», но вместо этого получается «сияющий трах с ноткой погибели».

Натмег довольно мычит мне в спину.

— У тебя так хорошо получается, — мурлычет он, и его похвала пропитана непристойностью. — Быть моей.

Я захлопываю ноутбук, пока не начала стонать прямо в описания свечей.

Он медленно облизывает пальцы, затем притягивает меня к себе и впивается в мои губы поцелуем. Целует, пока я не ощущаю собственный вкус, а потом ухмыляется так, словно только что угостил меня десертом.