Волков не спеша открывает футляр… Некоторое время разглядывает что-то, поворачивая открытый футляр к лампе, что горит в столовой гостиницы. Потом поднимает глаза на человека:

- Это баронессе?

А та уже изнемогает от неудовлетворённого любопытства, но, как и положено истиной и воспитанной жене важного человека, держится, через плечо мужа не заглядывает.

- Именно так, господин, - торговец снова кланяется.

- Это слишком дорогой подарок, - ещё больше интригуя супругу, произносит генерал. – И я хочу знать, кто передаёт моей жене подобные вещи.

- О! – только и произносит торговец. Но тут рядом с ним встаёт Биккель. Оруженосец устал за сегодняшний день, оттого не очень-то приветлив, в общем, вид его вовсе не двусмысленный. А взгляд и того неприятнее. И тогда торговец спешит всё объяснить: – Это я изготовил серьги, я ювелир, а оплатил мне их господин Цумеринг.

Ну, тут уже Элеонора Августа Рабенбург, урождённая Мален, не выдержала:

- Серьги? Что за серьги?

Волков молча передаёт ей футляр. В нём лежат прекрасные серьги, в каждой из которых вставлен очень недурственный изумруд величиной с ноготь его указательного пальца.

- Ах, - только и смогла произнести баронесса после того, как увидала украшение.

- И когда Корнелиус оплатил этот подарок? – интересуется генерал.

- Сегодня после полудня, – сообщает ювелир.

«Когда уже получил моё согласие быть на ужине. Хитрая бестия, он уже вкладывает деньги в будущую войну».

Если рассуждать здраво, то лучше было бы от этого подарка отказаться, но едва барон взглянул в лицо своей жены, как понял, что отдаст она эти серёжки, разве что если рубить ей руки под локоть.

- Спасибо вам, друг мой, - наконец сухо произносит барон. – Работа недурна, камни отменны. Сколько же Корнелиус заплатил вам?

- Господин Цумеринг то просил держать в тайне, - отвечал мастер, а сам косился на Биккеля. – Ведь то, как я понял, подарок.

Ну раз так, Волков не стал выяснять цену и отпустил ювелира; и предполагая, что Цумеринг поинтересуется у мастера, как Рабенбурги приняли подарок, сказал на прощание:

- Благодарю вас, почтенный, работа и вправду хороша, вы редкий мастер, а у Корнелиуса прекрасный вкус и, кажется, бездонный кошелёк.

Мастер кланялся ему и баронессе, ну а та… Даже не кивнула ему в ответ, так как была на седьмом небе от счастия, и поспешила в спальню. Генерал представить не мог, что его супруга может так быстро двигаться вверх по лестнице. Элеонора Августа, задирая юбки едва не до колен, буквально взлетела к их покоям, чтобы побыстрее расположиться в спальне у зеркала и примерить подарок. А служанки её тем временем зажигали все свечи, что только были в их распоряжении, чтобы госпожа могла рассмотреть в своих ушках прекрасные камни.

Гюнтер помогал генералу разоблачиться, Петер нёс таз с водой для омовения перед сном, служанки распускали волосы жене, причёсывали её, баронесса же так и сидела у зеркала, вертела головой из стороны в сторону, глядя, идут ли ей новые серьги.

- Интересно даже, сколько же они стоят.

- Думаю, что в ушах у вас целая кулеврина, - отвечал ей супруг, он уже ложился в кровать.

- Что у меня в ушах? Кулеврина? – не поняла сразу супруга. Она через зеркало взглянула с упрёком на мужа. В общем-то, жена воина знала, что такое кулеврины, тем более что одно время пушки мужа просто стояли у её дома, на заднем дворе, накрытые рогожей. – А сколько же это в деньгах?

- Не меньше двух тысяч, - прикидывал генерал. Хотя камни могли быть и лучшего качества, в таком случае подарок мог потянуть и на все три. Но об этом супруг из осторожности не стал говорить баронессе, чтобы та не потеряла рассудок от счастия.

- Две тысячи?! – воскликнула Элеонора Августа. И тут же добавила с некоторой горечью: – Теперь-то понятно, откуда у графини все её кареты с дорогими жеребцами и эти её драгоценности…

Вот этого в ней генерал терпеть не мог, и напомнил жене:

- Зависть – смертный грех, не завидуйте, иначе не отмолитесь потом.

- Ах, - отмахнулась баронесса. – Вздор, я ей не завидую. Я просто всё поняла.

«Хорошо бы всё-таки вернуть Корнелиусу его подарок, – барон смотрит на жену с укором. - Да только как теперь это сделать? Она же за сережки насмерть биться станет. Хитрый негодяй, видно, всё выяснил про мою дуру, и тут не обошлось без Брунхильды».

Едва вспомнил о ней, так сразу и пожалел, что не вышло сегодня у них «богомолье» в монастыре.

«Ну да ничего, и жене нужно внимание уделять».

- Вы идёте спать? – спрашивает он у супруги с недовольством.

- Иду, иду, - та счастлива, ещё раз глядит на себя в зеркало и наконец отпускает служанок; и, не сняв сережек, едва не кидается к нему в перины.

***