- И ты… м-м… значит, помогла курфюрсту? – чуть вкрадчиво интересуется «дядюшка».

- Помогла, - быстро и коротко ответила дева. И посмотрела в угол кареты, где в темноте напротив неё сидел Волков. – Вас что-то тревожит, дядюшка?

- И часто ты так помогаешь курфюрсту? – продолжал генерал всё так же осторожно.

- Да уж раз или два в месяц, а бывает, что и чаще, - отвечала ему «племянница». Судя по всему, она начинала понимать, куда клонит генерал. – Вам не о чем беспокоиться, дядюшка.

- Так уж и не о чем? – сомневается барон. – Ты мне скажи, ты снимаешь приступы его боли зельями или… как и мне, наложением рук?

- Сначала наложением рук, - говорит Агнес. – А потом, когда главная боль отходит, доктор даёт Его Высокопреосвященству маковый настой для забвения и сна.

- Значит, ты лечишь его руками? – для себя уточняет генерал. – И кто об этом знает?

- Дядюшка, вам не о чем беспокоиться, – твердит Агнес.

- Лечение руками… Это же прямая ворожба, – напоминает ей генерал. – Кто при том присутствует? Доктор присутствует?

- Доктор, ближайшие к архиепископу монахи и монахини, - раскрывает тайну Агнес. И так как «дядюшка» молчит в своём углу, она говорит дальше: – То ближний круг, преданные нашему святому отцу люди. Никто о таком никогда болтать не посмеет, да и не называют они моё лечение «ворожбой», все говорят «исцеление», я не ворожея, я целительница…

«Вот как, оказывается, она стала вхожа в дом курфюрста».

Конечно, это всё объясняло. Волков на себе знал, как умеет эта молодая женщина помочь в изнурительной, долгой и болезненной немочи. Возможно, это была одна из причин, что он её не бросил давным-давно где-то на просёлочной дороге.

- Когда-нибудь архиепископ Ланна, как ты говоришь, твой святой отец, умрёт, - напомнил он ей.

- Его Высокопреосвященство крепок, - заверила его Агнес. – Штакельберг уверяет, что если следить за его сердцебиением, то он ещё лет семь или восемь протянет, даже со своей подагрой. А умом старик ещё крепок… Так что…

- Ну через восемь лет всё одно упокоится, и что ты тогда делать будешь? – не отстаёт от неё генерал.

- Ничего, - абсолютно спокойно отвечала ему дева. – Иной придёт, и с ним как-нибудь уговорюсь. У всякого своя хворь имеется, - она действительно была уверена в себе. – У одних телесная, у других душа болеет. У кого подагра ноги разгрызает, а кто иной мальчиков любит, или золото без меры, или жён младых душить тайно. Про всякого всё узнаю и уговорюсь.

- А вдруг не уговоришься? – настаивает Волков. – Вдруг придёт такой, как отец Бартоломей, епископ Малена. А он лют, он ворожбы на дух не терпит. Что тогда будешь делать?

- Отец Бартоломей? Это которого из Трибунала вы устроили в епископы? - и тут вдруг Агнес так фыркнула неприятно, а потом засмеялась нагло и грубо, словно не веселилась, а смеялась от досады и со зла, смеялась, как не подобает смеяться деве благородной, и уже после говорит:

- Ежели такой в Ланн заявится, так я к вам подамся, вы к тому времени большую силу наберёте, если не помрёте, конечно, – и снова смеётся.

И этот смех был нехорош, и этот её тон был так мерзок, что сделалось генералу от них не по себе. Словно ветер ледяной в одно мгновение грудь до костей пробрал. Даже плечо старой, забытой болью тронуло. Он поёжился и потёр больное место, а после сжал в кулак левую длань. Смотрит генерал на Агнес и не видит девы прекрасной, как будто и не было её, а с ним только чернота холодная в карете едет.

«Вот и полезло из неё всё то, что она научилась так искусно прятать от людей. И как только люди, как Брунхильда или жена моя, её такой никогда не видят? Не замечают её черноты?».

Это было ему абсолютно непонятно. И больше ни о чём он её спрашивать не стал, не хотел слышать её голоса, но дева тут снова вернулась к своему образу чистому и светлому и, выглянув из окна кареты, уже мягко сказала:

- Подъезжаем, дядюшка. Вон огни, это и есть «Принц Карл».

***

Лакеи их уже ждали на въезде с фонарями. Они прошли через конюшню, полупустую столовую миновали быстро, там было света не много, их разглядеть вряд ли кто смог бы. По лестнице поднялись сразу на второй этаж и прошли в чистенькие покои. Там увидели двух похожих друг на друга людей: одного нестарого ещё и второго уже седого. Они встали, когда «дядя» и «племянница» вошли.

Агнес сделала им книксен, а потом представила старшего:

- Дядюшка, то Винсенте Кальяри, вы и сами знаете, что это за фамилия.

- А это мой старший сын, мой наследник, - заговорил пожилой, указывая на высокого и красивого молодого человека лет тридцати-тридцати пяти, - Антонио.

Молодой человек поклонился генералу низко, с уважением.

- Барон Рабенбург, - коротко представился Волков. – Рад знакомству, господа. Надеюсь, что эта тайная встреча будет нам всем полезна.

- И мы на это надеемся, - отвечал ему старший из Кальяри. – Прошу вас, господин барон, - он указал на накрытый стол, на котором горели свечи и стояли блюда с графинами.