— Не будь скулящей сучкой, — говорит он. — Ладно, у меня есть идея… — Он потирает руки и расставляет ноги, но это не значит, что он сейчас начнёт делать бесячие отжимания стоя. Хлопает в ладоши. — Экспозиция, бар “Botanica”… — Я знал, что когда-нибудь это случится. Ебаные киношники. — Общий план. Именинница принимает гостей. Её подружки знают, что она трахается с каким-то парнем, но это рано обсуждать, они только что сошлись… Всю ночь она смотрит на дверь, ждёт. СКЛЕЙКА… полночь. Она пьяная. Всем рассказывала про этого классного  нового парня, а этот  классный  новый парень… Камеру на дверь. Его нет. Полночь превращается в час, час — в два. Золушка уже нализалась в стельку, блядь. Не элегантно. Просто в стельку. Пьяные звонки, полный бред. Четыре утра. Интерьер, туалет. Блевотина в унитазе. Она смотрит в зеркало и видит пьяную, одержимую, прилипчивую, отчаянную тёлку, которая уже старая и становится ещё старше. Она понимает, что проебалась. Ненавидит себя. Смена кадра, Хьюстон между Мотт и Малберри. Наш герой Джо выходит из такси. Входит в бар. Музыка нарастает. Пронзительный визг девушки, которая думала, что потеряла парня, — парня, который знал, что ей нужно внушить, будто она его потеряла. Она бежит через весь бар. Прыгает на него, и мы переносимся в её спальню, где она скачет на нём так, будто завтра не наступит, потому что всё, чего она хотела на день рождения, — это…

— Я.

— Бум. Снято, мой мальчик!

Он хватает меня за голову и натирает кулаком макушкой, и со мной такое случается в первый раз. Мое первое дружеское нападение. Он колотит себя в грудь и превращается в пьяного Винса Вона посреди, блядь, бела дня. Это « Свингеры », Вэйл. Они висят у тебя в спальне на стене.

— Мой мальчик совсем вырос! Мой мальчик совсем вырос!

Дик устраивает сцену, а девчонки, девчонки, девчонки улыбаются и хихикают. Это бар-мицва, которой у меня никогда не было, выпускной, которого я заслуживаю. Я становлюсь более искусен в деле «принятия советов», Вэйл. Это не «всё или ничего». Я заставлю тебя меня подождать, но в “Botanica” я не войду без букета красных шаров. Когда Кэрри исполнилось тридцать пять, её пафосный день рождения пошёл насмарку, и Остальные затащили её в кофейню. Сказали, что они её родственные души — ХАХАХА, — и Кэрри с этим согласилась — полная чушь. Но Остальные не видели того, что видел я, что видела ты, что видели мы все. Лицо Кэрри по-настоящему осветилось только тогда, когда мистер Биг появился с шампанским и… красными шарами. Вот зачем мы живем — чтобы найти того самого человека, который идеально подходит, и я, кажется, добавлю немного “Wham!” к твоему плейлисту. День рождения нельзя будет назвать удачным, пока ты не узнаешь, что Детка, я… твой… мужчина.

24

Начало у нас отличное, Вэйл. Ты вчера хотела провести канун дня рождения с Синтией , и я оставил тебе «личное пространство», а утром первым делом позвонил, чтобы поздравить с днём рождения. Ты не взяла трубку (без обид), и я спел тебе.

Я не певец, и не могу дождаться, когда ты начнёшь подкалывать меня из-за моих песенных способностей, и меня убивало это ожидание, ожидание поздней ночи, ожидание, пока твой кризис четверти жизни, блядь, закончится, чтобы могла начаться наша полноценная счастливая жизнь.

Но вот мы у цели. Я вхожу в “Botanica” в 2:11 ночи с дюжиной красных шаров и своим ярко-розовым блестящим пакетом. И это… очень похоже на сценарий Дика. Твоя тусовка в самом-самом  конце бара… это, блядь, не девичник . Это вечеринка . Тут полным-полно мудаков. Какого хрена, Вэйл? Ты что, весь город пригласила? Я ждал чего-то маленького, небольшого девичьего шабаша (плюс пару парней из постели Синтии), сидящих вокруг стола. И я не псих. Я ждал чего-то небольшого, потому что ты меня к этому готовила. А это… Биг. У тебя есть друзья. Единственная, о ком ты когда-либо говорила, — Синтия, но эти таинственные друзья купили баннер и повесили его над входом в помещение в задней части “Botanica”: « С четвертьвековым юбилеем, Вэйл! »

Шары были ошибкой, и я выбегаю на улицу и смотрю, как они уплывают в черноту.

Вернувшись в бар, я сразу направляюсь вглубь бара, и здесь нет воздуха, только дым. Я сталкиваюсь с мудаками,  обсуждающими свою работу, которые меряются членами, будто сейчас не пятничный, блядь, вечер.

Мудак 1: Ты работаешь в почтовом отделе “Condé Nast”?

Мудак 2: Скорее “Condé Nasty”. Я сейчас в EW .

Мудак 1: Круто. Я в “Hearst” и просто счастлив. А откуда ты знаешь Вэйл?

Мудак 2: Я её не знаю. А кто-нибудь вообще когда-нибудь знает именинниц на таких вечеринках?

Они здесь даже не ради тебя, и ладно. Мне нужно подышать. Ты же говорила, что у тебя кризис, и я опоздал. Уже поздно. Но я здесь. Я пробираюсь в заднюю комнату — пропитанный табаком, герметичный колизей. Ещё не совсем поздно, не для пятничной ночи в Нью-Йорке, и я справлюсь, найду тебя, порадую. Я прохожу под баннером и попадаю в военный штаб, но здесь ещё хуже. Люди, твои люди… Сплошной разврат и мудачество. Это не комната для вечеринки. Это пространство для перформанса. Многоярусные трибуны. Неловко, как в школьной, блядь, столовой, и кто все эти люди, хвастающиеся работой, своими победами? Аккуратнее, Джозеф.  Девушки так делают — они занимаются накопительством, — и ты где-то здесь, но я тебя не вижу. Я осматриваю помещение, вглядываюсь в россыпь Кэрри Брэдшоу, курящих “Dunhill” и полуголых Самант и мужчин…

Ужас. Они вульгарные. Тупицы в бейсболках “U of M”, надетых задом наперёд, вперемешку с напыщенными типами из медиа, все они не годятся даже для пары серий в твоём, блядь, ситкоме, не то что для тебя.