Я пытаюсь вернуть себе разум. Открываю « Фрэнни и Зуи ». Разбавляю космополитены и капкейки Сэлинджером, но теперь его имя заставляет меня вспоминать ту серию про парня, который слишком быстро кончил с крутой мамочкой, которая говорила, что Сэлинджер раньше доводил её до оргазма . А я что, слишком быстро кончил?

Я отбрасываю Сэлинджера. Мой “Секс”-марафон убил мне мозг. В магазине не лучше. Я постоянно ляпаю глупости, и мистер Муни говорит, что эта моя «фаза каламбуров» должна поскорее закончиться. Я выхожу из магазина и слышу эту звонкую калипсо-тему, когда иду по Пятой авеню . Захожу в «Бинери» и машинально осматриваю зал в поисках своего приятеля Стива. В реальной жизни мы бы дружили, но в реальной жизни Стива нет. В реальной жизни Стив — это Шлиц . Я иду в мужской туалет, спускаю воду, но даже здесь я уже сам не свой. С промытыми мозгами.

Смотрю вниз в унитаз и не могу не задаться вопросом, куда всё это девается, это дерьмо.

Сажусь за стойку, и Дик спрашивает, что у меня стряслось.  

— Я сделал это, — говорю я. — Я говорю на языке « Секса в большом городе ».

Он даёт мне пять, и я разговариваю с ним, как со Стивом, как с барменом. Про сюжетку с Бигом (о, заткнись, Джо!) и про то, как у тебя намокли трусики, когда ты подумала, что у меня есть роскошная квартира в Верхнем Вест-Сайде. Ты хочешь быть Кэрри, а я хочу стать для тебя Бигом. Но ты хоть знаешь, сколько стоит нормальный, блядь, зонт на Манхэттене? У кого такие бабки есть?

Дик вздыхает.

— Голдберг, — говорит он. — Тебе надо остыть. Этим тёлкам за тридцать. Дело не в деньгах. Это… « Соблазни и уничтожь ». Впрочем, — добавляет он. — Ты ходишь в зал?

— Нет.

Он хмурится, и что, я за ночь растолстел? Я что, пухлый третий лишний, самый дурной из всех мужиков в этом ёбаном сериале… Я что…

— Дик, я… я похож на Эйдана?

Пока нет, по словам баристы, но кого я обманываю? Я не Эйдан. Он дизайнер мебели — ПОЧЕМУ ОНИ ВСЕ ТАКИЕ БОГАТЫЕ — у него собака, он не пользуется расчёской, и его бросили в “Serendipity”. В теории это хорошо. Кэрри не любит Эйдана. Как она могла бы его полюбить, с этими его ожерельями «моя семья ездила на Ямайку»? Он — мужчина в стиле бархатного пиджака. Фу. Но потом правда бьёт меня, как сахарная бомба в виде капкейка из “Магнолии” из ёбаного Вест-Виллидж. Я сижу в «Бинери» только потому, что есть крошечный шанс, что ты зайдёшь в «Бинери». Я живу ради тебя. Я зациклен на тебе, и я что… Дик протягивает мне кофе. Я не могу сдержаться.

— Дик, я что, Кэрри ?

— Декаф, сынок. Ты меня пугаешь.

— Это ты велел мне всё это устроить.

— Да, — говорит он. — Но ты можешь хоть немного сбавить обороты? Это же не… не настолько  буквально. Ты выучил язык. Делай своё дело. Позвони ей.

Он говорит так, будто это проще простого, и бросает меня, чтобы пофлиртовать с какой-то девчонкой, и вот так… всё официально. Я — Кэрри Брэдшоу. Одержимый. Нуждающийся. Бесячий. Звонит телефон. Это Тупой. Он наезжает на меня за то, что я дрочил в душе, и за сычуаньский соус, который я пролил на диван. Напоминание уровня Биг (о, да заткнись уже, мозг), что у меня нет ни консьержа, ни огромной кровати, ни нескольких крутых халатов, ни водителя, ни  лимузина. Трудно уважать себя, когда живёшь в картонной коробке, когда даже подрочить в душе не можешь без того, чтобы сосед не позвонил и не начал читать нотации.

Дик возвращается. Он хочет позже пойти в “Chaos”, на вечеринку журнала “ Details ”.

— Я знаю это место! Они ходили в “Chaos” в пилотной серии. Саманта там уходит с парнем, который нравился Шарлотте, а Шарлотта на неё не злится. Не знаю, узнаёт ли она об этом потом.

Дик показывает мне средний палец, и я его не виню. Я такой. Я иду до конца. Один раз я чуть не утонул, потому что не вылезал из воды, а спасатель уже бесился. Почему ты торчал под водой? Ты хотел проверку мне устроить?  Вот кто я такой, Вэйл. Я ухожу под воду. Я остаюсь под водой. Мне кажется, я встретил тебя по той же причине, по которой ты встретила меня. Мы не можем быть Бигом и Кэрри сами по себе. Мы можем стать Бигом и Кэрри только друг для друга.

Дик чешет затылок.

— Джо, — говорит он, и ты знаешь, что дело плохо, когда он использует моё настоящее имя. — Иди домой.