Всё могло бы быть очень мило. Мы могли бы поговорить о любимых замороженных продуктах, чтобы я тоже мог поучаствовать, но странно. Ты как будто и не хочешь, чтобы я участвовал. Ты перебиваешь Дика — о боже, ты снова это делаешь — и опять начинаешь талдычить о своём сериале. Ты никогда так не делаешь, если мы одни, но ещё слишком рано говорить «никогда»; я ведь только что тебя встретил. Ты тараторишь про эпизод, где та девка, которую зовут Кэрри, ходила на свидание с парнем, который ненавидел суши и сыпал плоскими шутками, и она пришла к выводу, что он годится только для одного.

— Для секса, — подытоживаешь ты, и если это был прыжок, то приземление вышло неуклюжим. Ты в этом не сильна, Вэйл. Ты плохо умеешь пересказывать сюжеты из этого ебучего ситкома.

Ты делаешь глоток воды.

— Ладно, я знаю, — говоришь ты. — Достаточно  болтовни про Кэрри Брэдшоу. Я поняла, парни.

Дик смеётся. Я смеюсь. Официант приносит ещё Я-НЕ-МОГУ-ЭТО-ПРОИЗНЕСТИ-И-Я-УСТАЛ-ЧТО-МЕНЯ-ПОПРАВЛЯЮТ. Вы с Диком уже всё попробовали. Вы живы. А я мёртв? Был ли я вообще когда-нибудь жив? Любовь — это то, что делает тебя живым. Истории, которые раньше заставляли меня чувствовать себя особенным, теперь заставляют чувствовать себя не-человеком, получеловеком. Твои родители водили тебя в ресторан с суши, когда тебе было двенадцать, а Дик работал в рыбном ресторане вместе с другими членами своей семьи,  в их доме у озера . Сердце колотится, и это не из-за тебя. Это я, Вэйл. У меня нет историй, только не таких. Специи мне не подходят, а другим людям нравятся. Все здесь жуют свой наан, свой Малай Галли , так что дело не в еде. Дело во мне. Я не Нью-Йоркский Книжный Мальчик.

Я Нью-Йоркский подросток-одиночка, сбежавший из дома и живущий в картонной коробке.

— Джо, — зовешь ты. Не Кьюсак . Не милый . Не солнышко . — Ты в порядке?

Дик глядит по сторонам — просто хороший парень, который пытается дать нам побыть наедине. Мне не нужно сочувствие, Вэйл. Мне нужна любовь. Я натягиваю улыбку на своё опухшее, вспотевшее лицо.

— Я в порядке.

Я соврал тебе, и ты это знаешь, и плохой список в Молескин в моей головы становится всё длиннее, он уже длиннее, чем хороший . Слишком рано для такой ночи. Сбой, когда CD заедает, а страница, где объясняется главный сюжетный поворот, отсутствует. Ты кусаешь губу и киваешь в сторону Малай Галли.  А потом Дику звонят на мобильный. Моторола-раскладушка, такая же, как у тебя. И это какая-то знакомая-официантка, поэтому, конечно, вы снова говорите про еду, про Загат, про специи.

Я три дня жил на холодной пицце, сидя в клетке. В клетке в подвале, в которой я до сих пор сплю, когда картонные стены кажутся слишком тонкими, и я лузер, детка, так почему бы тебе не убить меня?

Моё тело предаёт меня. Ты кривишься.

— Ух.

Я пернул за столом. Я лузер, детка, так почему бы мне не убить себя?

— Извини.

Мои кишки — как я. Неопытные и подводят. Не могу винить ресторан. Это Нью-Йорк, блядь, и повсюду есть хорошая дешёвая еда. Но кому охота пробовать новое в одиночку? Это я. Всегда виноват только я. Я кладу салфетку на стол. Вы двое сравниваете своих родителей и их навыки в сфере технологий. Мне здесь не место, я не должен сидеть рядом с тобой. Я не могу за тобой угнаться, Вэйл. Не могу тебя догнать. Мои кишки слишком тонкие, слишком слабые. Я попробовал матар-панир. Попробовал масала-досу, а когда ты настояла, взял большую порцию хайдарабадской бирьяни.

И теперь я уже не просто молодой неудачник в огромной старческой фланелевой рубашке. У меня всё переворачивается внутри — я сейчас обосрусь, правда, — и Дик поднимает ещё один крошечный стаканчик Джима Хенсона, и почему его-то не тошнит?

— Сортир внизу, чувак.

Ты хватаешься за сумку.

— У меня, кажется, есть “Тамс” .

Я не могу рисковать, тратя время на ответ. Я быстро шагаю, врезаясь в официанта и занавески. Я тот парень, которым никто не хочет быть, тот парень, с которым ни одна женщина не захочет проводить время. Я не Нью-Йоркский Книжный Мальчик. Я мягкий, тощий, жалкий мешок с костями, у которого понос на публике. Уродливый и неопытный. Слабый, без шуток, без перспектив, без интересных, блядь, историй, сплошное разочарование, неудачник, который никогда даже не был в аэропорту, не то что в самолёте.

Я слышу твой голос, когда спускаюсь вниз по лестнице.

— Поправляйся, Кьюсак!

И я знаю: это последнее, что ты мне скажешь.

7