Никакая глупая рубашка не встанет между нами. Я раздеваюсь, послушный словно каторжник, натягиваю его старую уродливую фланелевую рубашку и направляюсь в метро.

К тебе.

6

Ночи мечты должны даваться с трудом, ценой пары кошмаров. Поэтому, конечно же, я добираюсь до Верхнего Манхэттена, только чтобы получить от тебя панический звонок. Барри требуется, чтобы ты на всякий случай оставалась в Нижнем Манхэттене, так что ты застряла там в ожидании свободы.

— И поверь мне, Джо, я знаю, как нелепо это звучит. «На дежурстве», будто я врач или что-то типа того. В общем, я перенервничала во время сборов на работе, и теперь отбываю срок в “Бинери”. Я подумала, ты мог бы подождать со мной, если не против приехать… Ты хочешь приехать?

Да, блядь, хочу! Поезд не может двигаться достаточно быстро, но тысячу минут спустя я уже в Нижнем Манхэттене, взлетаю по лестнице в своей глупой, всё сильнее воняющей рубашке. Я чувствую себя хорошо. Мы на правильном пути. Мне нравится, как ты серьёзно относишься к работе, но в то же время сама её принижаешь. Будто я врач или что-то такое.  Мне нравится, что я не боюсь явиться на ночь секса в этой огромной уродливой фланелевой рубашке, от которой несет протухшими сигаретами.

А когда я вхожу в “Бинери”, то чуть не падаю. Ты не просто собралась на свидание — ты выложилась на все 100%. Ярко-розовые бретельки бюстгальтера под прозрачной рубашкой. Обтягивающая юбка. Ресницы, которые отвалятся, когда я буду тебя трахать, когда покорю твою гору.

Успокойся, Портной. Пока рано. Я подхожу к стойке.

— Привет, Ситком. Мне нравится твоя юбка.

Ты вздрагиваешь.

— Вау, эмм, спасибо. Кажется, я немного переборщила.

Бариста смеётся. Тот парень, который дал мне бесплатный маффин.

— Кажется, гранж возвращается в моду.

Ты игнорируешь его тупой подкол и хлопаешь меня по груди.

— А это точно не Ральф Лорен.

Я целую тебя в макушку. Это смелый жест, но к чёрту. Ты моя. Бариста возвращается к протиранию стойки, а я рассказываю тебе про Муни, про рубашку.

Ты кладёшь руку мне на ногу.

— Джо, не парься. Всё нормально. Я понимаю.

Ты правда самая крутая девушка на свете, а бариста хватает свою сумку-почтальонку. Такую же, как у тебя, кажется, и, может, мне стоило взять свою.

— Я выйду с вами, — говорит он. — И меня, кстати, зовут Дик.

Я жму его глупую руку.

— Джо.

Ты спрашиваешь Дика , какие у него планы на вечер. Он оглядывается, будто кого-то ждёт. Бедняга часто так делает. Мне везёт. Он один, а я — нет. У меня есть ты.

— Ну, — говорит он. — Я должен был пиарить свой фильм перед одним финансистом.

Ты загораешься, будто не он варит нам кофе.

— Как круто, Д!

Он пожимает плечами. Ты добрая, из тех девушек, которые позволяют обычному неуверенному в себе баристе разглагольствовать так, будто он крутой, будто он Харви блядь Вайнштейн. Ты такая же заботливая, как мисс Фраскаторе, и я знаю, что ты видишь то же, что и я. Перекачанные мышцы и неуверенность. Слишком обтягивающая футболка. Представь, что тебя зовут Ричард, а ты выбираешь стать Диком. Ты слишком милая для этого мира, а он всё никак не заткнётся, поэтому я закидываю руку тебе на плечо.

— Ну, чувак, удачи во всём, но нам пора идти.

— Всё пучком, — говорит он. — Мне дико захотелось матар-панира (классическое североиндийское вегетарианское блюдо) , так что заскочу в одно крутое индийское местечко в паре кварталов отсюда. Веселитесь, детишки.

Ты берёшь меня за руку. Сжимаешь.

— На самом деле, — вдруг произносишь ты, — я тоже просто умираю от желания съесть матар-панир. Что скажешь, Джо?

—------------------------------------------------------------------------------------------—

Нет-нет-нет.  Мы сидим на полу в “ Малай Галли ”. Наши задницы на старых зелёных подушках. Пол твердый, еда острая. Я не понимаю, Вэйл. Дик торчит на нашем свидании и снова принимается за своё — треплется про свою одиночную поездку  в Коста-Рику. Он презирает нью-йоркские пляжи, потому что предпочитает мягкий песок , и ты говоришь, что ты такая же. Я нихера не смыслю в песке,  и единственная причина, почему я не встаю и не даю ему в морду — он всё время смотрит на меня так, будто ему стыдно, будто знает, что ему, блядь, здесь не место, будто знает, что мы не должны обсуждать какой-то фильм, который он никогда не снимет.

— Извини, — говорит он. — Как только я завожу разговор про свою полнометражку, меня уже не остановить. Посвящу её брату. На заработанные деньги сниму документалку про него.