Может, ты чувствовала, что всё к тому идёт — с твоей-то зацикленностью на кризисе четверти жизни… Двадцать пять, не хочу больше жить . Теперь уже не узнать. Люди сами выбирают свои приключения , а смерть — это суровый жизненный факт. Некоторые книги обрываются на самом интересном месте. И мне, единственному выжившему из всей нашей троицы — тебя, меня и Дика, — всё ещё больно вспоминать. Ты хоть представляешь, каково мне было, Вэйл? Сидеть одному в нашем лофте и слушать, как люди на улице пытаются спасти тебя, гадая и крича во все горло: Она это специально сделала?!

Я выбрасываю остаток рожка в урну, и меня снова накрывает это чувство: будто ты сидишь на дне бака и смотришь на меня снизу вверх. Затем — подлый удар под дых от дымящейся палатки с хот-догами моего старого приятеля Джереми.

Всё вокруг — это ты. Абсолютно всё.

Я хочу тебя, и вот оно подступает. Моя новая клетка — последствия моей, кхм, процедуры. Боль от предвкушения удовольствия.

Мой врач был прав. Грёбаное обрезание во взрослом возрасте… Это тебе не шуточки, Вэйл. Всё ноет.

Я знаю. Ты любила меня именно таким, каким я был, в моём естественном состоянии. Ты поносила меня только в тех фальшивых переписках с Диком, потому что его фантомный член теснил твоё запасное отверстие, и потому что ты считала своим женским долгом поднять его самооценку насчёт его собственного достоинства.

В прошлом месяце твоя подружка Синтия сделала татуировку в память о тебе.

Понимаешь, о чём я? Вот в чём проблема этого “MySpace”. На кой хрен мне знать об её нательной живописи?

Мне нужно было стать лучше. Я не могу здесь находиться, Джо.  Я знаю это чувство, Вэйл. Мне нужно было убить прежнего себя — точно так же, как это сделала ты. Я прочитал пару книг об обрезании. Мисс Фраскаторе гордилась бы мной. Я доверил доктору Элвину Макмерфи свою жизнь. Я позволил ему накачать меня лекарствами и погрузить в глубокий сон. Я позволил ему срезать мою крайнюю плоть — самую чувствительную часть моего тела, моей души, моего Портного.

Я проснулся в больничной палате напротив женщины, восстанавливающейся после кесарева сечения.

— Ну, а я только что родила двойню, — сказала она, когда я поделился с ней своей историей.

И я не совсем понимаю к чему это было сказано, но такова уж женская натура.

Вы говорите не то, что думаете. Вы говорите что-то просто ради того, чтобы сказать. Я люблю тебя.   Я никогда тебя не любила. Я не могу здесь находиться, Джо.

Врач предупреждал меня, что понадобится время. Когда ты берешь единственное место на своем теле, предназначенное для удовольствия, и превращаешь его во временную фабрику боли, требуется минутка-другая, чтобы адаптироваться. Есть причина, по которой матери делают обрезание своим сыновьям до того, как в их жизни появится речь, стояк и одиночество. Как и сказал доктор Макмерфи.

Любое удовольствие приведёт к боли, но затем, в один прекрасный день, это прекратится.

Я всё ещё жду, Вэйл. Но я терпелив. Новый старт и должен, блядь, причинять боль, и эта боль — приятная передышка от той же самой застарелой боли по тебе. Я ничего не могу с собой поделать. Я сворачиваю налево и прохожу мимо «Бинери», а там всё по-прежнему. За стойкой новый мудак. Нет сомнений, он держит в заложниках дюжину женщин в своём грёбаном ноутбуке, заманивая их в кофейню, где большинство стучат по клавишам своих телефонов, пока лишь немногие всё ещё тычут ручками в блокноты на спирали. Что они там вообще пишут?!

Дальше, на север, и это ещё одна вещь, которой я не могу с тобой поделиться. Я слышал ту песню на днях, песню Боба Дилана про одиночество, и это было словно страница из твоей любимой книги. Он ведь не хвастался тем, что собирается в Гонолулу, Сан-Франциско или Эштабьюлу.  Он только планировал отправиться в эти приключения, надеясь быть в хлам раздавленным там. Это заставило меня улыбнуться.

Внутри меня есть «штука с перьями». Для меня существует надежда. Циммерман вполне может стать грёбаным Диланом. Нужно просто немного времени.  Соблазни и Уничтожь.

— Приветствую, Джозеф.

— Здравствуйте, мистер Муни.

Да, конечно я вернулся в магазин. Точно так же, как бросил Сохо и переехал обратно в Бед-Стай. Муни тебе никогда не нравился, но я скажу вот что. Через несколько дней после твоей смерти он спросил, не хочу ли я поговорить об этом. Я сказал «нет».

— Отличная работа, Джозеф.

Я посмотрел на него. Я не понял.

—Закопай мертвецов. Они засирают весь магазин своим воем.

И затем он подмигнул — что вообще на него не похоже, да и фраза эта даже не его; она, блядь, из фильма « Коктейль », и вот в такие моменты понимаешь, что «старик» не так уж и плох. Ты не дала ему шанса. А меня он смог удивить.

Только представь себе Муни на диване с Мартой, мясным рулетом и Томом, мать его, Крузом.