Она была такой взвинченной, Вэйл, такой незамутненной. Всё, чего она хотела, — это воспользоваться компьютером. А я был мудаком, занимал место попусту, и зачем? Почему я не ушёл, когда закончил? Дик держит тебя на скамейке запасных, на случай, если захочет тобой воспользоваться. Он заткнул тебя, когда вставил в тебя свою штуку и оставил её там. Со мной всё в порядке — у меня нет рака; я влюблён — но ты вне моей досягаемости. Ты не можешь впустить меня, потому что он всё ещё внутри тебя. И пока он на этой планете вместе с нами…

Пришло время мне стать мужчиной и сдаться. Я вхожу на склад, а Дик… спит. Я стою над мужчиной, которого ты любишь, мужчиной, которого ты хочешь, когда идёшь в туалет в «Serendipity». Мужчиной, от которого ты не можешь отказаться. Почему? Я знаю. Он сделал тебя такой, какая ты есть. Он причина, по которой ты не можешь любить себя, не говоря уже обо мне. Он самый везучий мужчина на свете, и вот он храпит, будто ему плевать на весь мир. Это оскорбительно для тебя — ты всё ещё пытаешься ему позвонить — и оскорбительно для меня — испуганные заложники не храпят — и оскорбительно для дилера из моей школы.

Был ли кокс в том коксе? Как он, чёрт возьми , сумел заснуть?

Мои руки дрожат — это незаконно — но любовь — это война. Я не могу остановиться сейчас, не тогда, когда ты нуждаешься во мне больше всего на свете. Я не люблю иглы и отворачивался каждый раз, когда Шлиц и Дик кололи друг друга в дельты   (дельтовидные мышцы) , но я знаю, где они расположены, и сейчас или никогда, и мне нужно, чтобы он проснулся.

Я целюсь в его дельту, но он мешает сам себе, и игла оказывается в его шее.

Упс.

Всё предсказуемо, как в ромкоме,  он ноет и называет меня сумасшедшим, требует сказать, что со мной не так, будто это во мне, блядь, проблема. Он переходит в режим угроз и собирается вызвать полицию (как будто у него есть телефон), и моё сердце начинает биться немного быстрее, потому что в чисто ромкомовском стиле это даже иронично. Если бы ты могла видеть меня сейчас, рискующего всем, чтобы разобраться с главным злодеем твоей жизни, ну, Вэйл, может, тогда ты бы наконец поняла, что я — тот самый.

Я пододвигаю ящик. Больше никакого металлического стула. Я не психотерапевт. Я Бен Аффлек под кофеином из «Dunkin’», распространяющий жестокую любовь в финале « Умницы Уилла Хантинг ». Только мой приятель не гений. Он лысый ёбаный ублюдок.

Он застрял в тебе, и я хочу его вытащить, но ты хочешь, чтобы он остался. Думаю, мне позволено быть немного критичным. Несколько возмущённым.

Я бью этого мудака по морде.

— Ты правда предложил, чтобы мы её, блядь, убили?

— Я много чего говорю, когда под кайфом. — Классическая отмазка, и он трёт шею. — У тебя есть доза?

Думаю, я знаю, почему он тебе нравится. Вы два сапога пара. Он нюхает кокаин, чтобы убить любовь, которую не даёт тебе, а ты сидишь во всех барах и глушишь коктейли, чтобы убить любовь, которую он не позволяет вручить ему.

Я выкладываю ему на жетон жирную дорожку.

— Так как это работает? Продюсеры, которые слушают твои «идеи»… Они со связями? Ты собираешься им позвонить, чтобы они разобрались с твоими «сучками»?

— Только с одной, — говорит он. — Сучкой. — И потом подмигивает. — Шучу. Это шутка.

Он употребляет ещё одну дорожку, потом ещё, а потом смотрит на меня, будто это моя, блядь, вина.

— Тебе нужно вызвать 911, Голдфак. Думаю, моя шея… Звони туда. Прямо сейчас, блядь.

Вот кого ты любишь. Эгоистичного недостойного доверия пса. Говорят, если любишь кого-то — отпусти, и если он вернётся, то… Извини, но Стинг ошибается. Если любишь кого-то — держи его в безопасности. Ты в опасности. Однажды этот пёс тебя укусит, возможно, убьёт. Я не украду тебя посреди ночи и не умчу в мир без диких собак. Такого места нет, и ты только завоешь на луну. Я всё перепробовал. Я строил заборы, пока ты спала. Ты сносила каждый, и я выходил строить новый. Я не могу изменить твоих чувств этому дикому идиоту, но я могу его одомашнить, или по крайней мере попытаться. Тебе повезло, Вэйл. Оказывается, мой рак — это твоё лекарство. Ты любишь его больше, чем меня, а я люблю тебя больше, чем себя.

Я бросаю собаке кость.

— Ладно, — говорю я. — Экспозиция, ресторан… “Pastis”.

— Да пошёл ты, Голдберг.

— Молодой жеребец входит в ресторан. Это ты, Дик. Ты жеребец. Любовь всей твоей жизни сидит за столиком, и она десятка… настоящая десятка. Она думает, что ты ходишь по воде. Она хочет быть твоей навсегда.

— Мне нужен врач. Или доза.

— Но есть кое-что ещё, что ждёт тебя у бара. Продюсер, который в одиночку может изменить твою жизнь. Это Харви Вайнштейн, и он здесь, чтобы увидеть тебя.

Дик снова нюхает кокаин. Что тут нового?

— Нет, — говорит он. — Харви выбрал бы отель.

Харви, будто они равные, и я не отвлекаюсь.

— Женщина машет. Она хочет тебя. Харви машет. Он хочет тебя. Куда ты идёшь? Кого выбираешь?

— Как насчёт того, чтобы ты пошёл ебать Вэйл, парень? Ты злишься на неё, а не на меня. Блядь.