На то, чтобы мой тыкванутый наездник обрел подобие жизни, я и угрохала разом остатки ночи и резерва. Но оно того стоило. Правда, не поняла, куда в эту бокатость столько силы вошло? В Крулевну — и то меньше…

Но да главное, чтобы все было не зря.

— Будешь пан Тыква, — постановила я, оглядев творение, не став морочить голову с имянаречением. — И учти, ты должен продержаться в седле до финиша. Целиком! — последнее уточнение было не излишне, поскольку этот любопытный недоголем (хорошо, что мой бывший профессор артефакторики этого не видит!) попытался отломать себе сучок на руке, словно он мешал этому бахчовому эстету.

Пан Тыква так рьяно кивнул, что чуть голову свою не потерял. М-да, связующий контур стоило бы укрепить…

Задумано — сделано. Правда, на это ушли последние силы. А над кладбищем меж тем розовые предрассветные сумерки сменились полноценным утром, какое бывает в середине осени: светлым, с легким морозцем, от которого изо рта шел пар, и инеем, посеребрившим жухлую траву и золотой опад.

Лошадь, которой уже не терпелось пронестись быстрее ветра по полю, едва не пританцовывала на месте.

— А твоя задача — прийти первой, поняла? — на всякий случай еще раз напомнила я.

Ответом мне стало уничижительное фырканье (если считать за таковое сухой костяной треск) в духе: не учи дракона летать, а кобылу скакать.

Я же глянула на поднимавшийся над этим миром день и поняла: ложиться спать уже поздно. Пара ударов колокола — и начнутся скачки. Так что стоит отправиться сразу на них. Ножками. Потому как лезть добровольно на эту скелетистую страхость как-то не тянуло. Пусть сейчас она и подчинялась мне.

Глава 2

Распорядитель же при виде Крулевны побледнел, при виде пана Тыквы позеленел, а затем попытался заявить, что подобное безобразие к участию допустить никак невозможно.

— Почему? — осведомилась я, разворачивая перед ним тот самый листок. — Взнос уплачен? Уплачен. Лошадь записана? Записана. Где здесь сказано, что она не должна быть дохлой?

Взгляд пана забегал по строкам. И, судя по выражению лица Пженица, он с радостью бы сожрал эту бумаженцию, если бы только позволили.

Но кобыла бдела и клацала зубами. Тыкванутый всадник всем своим видом тоже давал понять, что не потерпит притеснения по мертвому признаку.

— Но ведь это... это...

— Правила надо четче формулировать, — посоветовала я пану.

«Непременно», — ответил без слов взгляд мужика, но он, скрипя зубами и мелом, таки вывел на доске со ставками перед именем моей лошади слово «Дохлая», видимо, в качестве предупреждения тем, кто решит на нее держать заклад, а после послал нас. Правда, не туда, куда ему бы хотелось, а к месту старта.

Может, пан Пженица так просто не сдался бы, знай, что при жизни Дохлая Крулевна была многократным призером. Ведь обычно лошадиная нежить, которой управляли некроманты, была тупа и медлительна. Но здесь дело было не только в маге… Просто обычно поднимали каких-нибудь старых кляч, которые и при жизни рысаками не являлись. А после смерти даже бегали резвее… к тому же влияло и то, насколько туго затянуты силовые нити в управляющих узлах. Чем строже ограничения, тем хуже движения. Крулевны я ограничила лишь по минимуму. Пусть она после смерти еще раз галопу порадуется. А я — деньгам, которые принесет ее победа.

И та случилась! Крулевна звание призовой лошади, оправдала даже посмертно и первой пересекла финишную черту под крики (по большей части негодующие) тех, кто на дохлую лошадь не ставил.

Я же, радостная до невозможности, двинулась за выигрышем.

Вот только, подходя к своим призерам — одному тыкванутому, а другой костлявой, — едва не сшибла девчушку. Маленькая, лет семи или восьми, белокурая, с круглым личиком и голубыми глазами, в поношенном платьице, она выглядела сущим чумазым одуванчиком. Стояла как зачарованная и во все глаза таращилась на костлявую лошадь и пана Тыкву на ней. Небось впервые видела ожившее пугало. И сейчас не могла определиться: бояться ей или дивиться. Похоже, все же второе…

— Осторожнее, панночка, — предупредила я, обходя малую, и поспешила к нему. Моему дорогому, желанному, долгожданному, любимому… Выигрышу!

Правда, просто так мне его отдавать не пожелали: пан-устроитель скачек решил поартачиться, но перед обаянием Крулевны, что пошла следом за мной, и ее зубами не устоял. Увесистый кошель упал-таки мне в руку. Та приятно потяжелела, и я не удержалась — чуть ослабила горловину и глянула внутрь. Здесь явно было поболее, чем два золотых. Да что там взнос! Мой гонорар за упокоение нежити на мостарском погосте и рядом не лежал. Сумма была куда как приятнее!

Вот теперь можно было и за маму порадоваться, и за себя. Глядишь, еще и на оплату съемной комнаты на пару месяцев вперед останется.

И тут… Какого пекла?!