Потому как некроманты предпочитали женщин употреблять по прямому постельному назначению, но никак не видеть их среди своих сотоварищей. Мол, слабый пол не силен в боях с нежитью. Хотя, как показывает практика, слабый пол — это чей-то прогнивший потолок, и не более. И уж точно не зависит сила мага от того, юбка на нем или штаны. К слову, я как поступила в академию, так в последних и ходила. В платьях особо по погостам не побегаешь.

В общем, в гильдии меня не очень жаловали и обычно отправляли в какую-нибудь драконью задницу: то в Фирсан, на другой конец страны, упокаивать шебутные могильники, то в Биворию с ее болотами, а в них — топляками. Но чаще всего — по захолустьям на три околицы.

Однако в этот раз в столице намечались празднования, что всегда устраивались через десять дней после Осеннего поворота. Эти гулянья были поистине золотой седмицей королевства: с большими ярмарками, представлениями, казнями самых злостных преступников, маскарадами и, конечно же, скачками.

Так что столицу покидать никому не хотелось. Да, в Мостаре обещало быть тоже весело, но все же не настолько. Посему меня в срочном порядке сюда и направили. И хоть задание я выполнила, оказалась на мели.

А с учетом того, что за месяц до этого я внесла последний взнос за учебу, расплатившись с короной сполна за полученные знания, да еще и кубышку пришлось раскупорить, когда Божена написала, что матушка занемогла и потребен целитель… В общем, если теперь собрать все деньги, что у меня имелись, в кучку, получилась бы ямка.

Но лучше пусть та будет у меня и в кошеле, чем у мамы на погосте… И золото — единственное, чем я могла ей помочь, ибо темный дар исцелить не может. А в семье магом уродилась лишь я одна. Первым и единственным. Родители мной гордились. И помогали как могли… В основном добрым словом. Ибо отец был гончаром, а мать торговала его посудой на рынке. И у нее-то я научилась житейской мудрости: что можно, что нельзя и как можно, когда нельзя.

Посему после разговора с бургомистром, который то и почесывал под сукманой свое пузо, ушла с погоста, чтобы вернуться туда этим же вечером с отличной, как мне казалось, идеей. А что?

Нежить я развоплотила, обратно ее в могилу уложила, ибо бургомистр решил дело огласке не предавать и заявил, мол, раз могила паном Станиславом Журавским куплена, то он сильно осерчает, ежели захоронение разорят.

— Я отчет в гильдию все равно подам, — мстительно заявила этому жадюге.

Весь вид бургомистра дал понять, что он куда ближе с моим начальством, чем я, и отчет пани Ружены дальше мусорной корзины не уйдет.

Не иначе, этот гадоправитель (ибо гад редкостный!) был в доле с главой гильдии.

Посему я решила извлечь из их альянса пользу и намекнула, что, мол, не только начальству доложусь, но и всем желающим расскажу, кого именно похоронили на освященной земле с человеческими почестями.

— Зачем же мертвые дела ворошить… — тотчас запричитал толстяк, став куда сговорчивее. И тотчас памятник, доселе «разрушенный подчистую до самого основания», стал «слегка побитым», а мне в карман вернулась… половина денег, которые изначально пошли на штраф. Моих денег! Монеты мне вручили торжественно, заключив: — Пани Ружена, вы уж не серчайте, поутру сослепу не увидел, что беда не столь велика, как казалось…

Я подкинула на ладони пару золотых. Что ж, это лучше, чем ничего. Потому как, даже если бы подняла шум, навряд ли мне это откликнулось хоть одной гнутой медью. А посему решила, что остальные деньги я добуду, если не честным трудом, то честным обманом.

Ибо раз оказалась на скачках, то грех в них не поучаствовать, только бы раздобыть свод правил и глянуть в тот.

Так что, когда вернулась на постоялый двор, где и сняла комнату, первым делом я и... уснула. Потому как эта кобыла меня сегодня загоняла! А уж потом, к полудню, продрав глаза, умылась, поела (аппетит был просто зверский из-за вычерпанного почти до дна магического резерва) и озаботилась, собственно, поиском правил участия в скачках.

Оный обнаружился на оборванном листке, что висел на столбе возле ристалища. Пункт первый на бумажульке гласил, что в забеге могут участвовать только лошади. Видимо, случались прецеденты, когда кто-то пытался выставить вместо благородного скакуна матерого волка или секача. Последний по скорости, может, и уступает скакунам, но возьмет свирепостью и клыками, просто протаранив или покалечив всех остальных, так что дойдет до финиша единственным. И потому первым.

Также за участие полагался взнос: аккурат два золотых. Ну и имелась еще парочка ограничений. Однако ничего про то, что участвовать не может дохлая лошадь, сказано не было.

Потому я отправилась к распорядителю всего мероприятия.

Пан Пжениц оказался тощеньким, словно его самого всю жизнь держали на одном овсе: узкое, слегка лошадиное лицо украшали длинные вислые усы, на голове мужика красовалась четырехугольная красная кракуска с пером, на костлявых плечах висел суконный кафтан, явно рассчитанный на пана куда более дородного.