Как итог, я отдала Пженицу два золотых, совсем недавно возвращенных в мой карман честным вымогательством. А после отправилась к уже известной могиле, пройдя мимо памятника, который еще поутру был разбит вдребезги конскими копытами, а ныне — склеен так, что до первого дождя даже мог и простоять… И за это непотребство с меня бургомистр стребовал столько денег? Да я бы заклинанием лучше все собрала, ей-боги!

Меж тем конская могила, до которой я добралась, оказалась аккуратненько зарыта. Видимо, бургомистр все-таки позаботился о повторном погребении любимицы пана Журавского, хотя меня этот толстопуз заверил, что ни-ни, вытащит лошадь за околицу. Но уже тогда я бургомистру не поверила. И не зря.

Причина такого радения мостарского головы в упокоении кобылы, скорее всего, была в том, что наверняка бывший хозяин Крулевны был очень уважаем, вот толстяк ради почетного горожанина так расстарался.

Я же лишь глянула на холмик, разрывать который, к слову, вовсе не собиралась. Это адепты в академии все больше заступом в поте лица работают, пытаясь докопаться до какого-нибудь практического пособия, а то и зачета. Опытному же некроманту лопата ни к чему: правильно сплетенное заклинание уходило в землю, пробуждало нежить и заставляло ту самоэксгумироваться.

Вот и сейчас, стоило мне завершить плетение и направить то в могилу, как не прошло и дюжины ударов сердца, а я уже ощутила отклик силы. И почти тотчас свежий холмик вздыбился, из него показался череп. Следом — костлявая шея, передние ноги и, наконец, вся остальная кобыла.

Крулевна гордо вскинула череп, встряхнулась, рассыпав вокруг себя комья земли и куски полуистлевшей плоти, и ехидно заржала.

— Я тоже тебя рада видеть, — усмехнулась я. — Ужасно выглядишь. Соскучилась?

В ответ кобыла клацнула зубами.

— Урою, — вкрадчиво пообещала я. Кобыла глянула на могилу, из которой только что выбралась, потом на меня и, не обнаружив рядом лопаты, фыркнула. Мол, ну-ну, попробуй. — И развоплощу, так что в скачках больше не сможешь участвовать... — добавила многозначительно.

Кобыла дернула остатком уха. Заинтересованно так... дескать, темная, тебе вчера правда понравилось?

Я же глянула на свою темную лошадку… Вчера сначала как-то не было времени рассматривать эту паразитку, она бесновалась, а после — уже не было сил. А вот сейчас, когда нежить была уже послушна моей воле, можно было и полюбоваться… И было чем. Корпус был в обрывках истлевшей плоти, которая начала кое-где отходить от кости.

Я-то была к этому зрелищу привычна, как и к запаху. Но на забеге найдутся же эстеты, которые заявят, что кобыла должна быть вычищена… Что ж, придется и мою нежить привести в порядок. Очищающее заклинание работало долго. Куда поболее, чем Крулевна выбиралась из могилы. Но по итогу все, что было тленно, осыпалось прахом. Оставив передо мной вполне отполированные, аж до сахарной белизны кости. Можно было сказать, что моя лошадь — чиста как первый снег. Ну и нага до последнего мускула.

Крулевна снова гордо потрясла черепом с видом: «Ну, чего стоишь, колдовка, полезай, прокачу с ветерком».

— Нет уж, спасибо, — протянула я, ибо впечатлений от галопа на этой конюге мне уже на всю жизнь хватило. — Но всадник для завтрашних... — тут в мою речь вмешался колокол, который пробил вдалеке, на ратуше, ровно двенадцать раз, ознаменовав тем начало нового дня. Так что пришлось слегка исправиться: — ...сегодняшних скачек тебе всяко нужен.

Крулевна фыркнула, мол, я опытная и призовая, и без наездников могу обойтись. И я в это верила. А вот устроители забегов — нет. Потому в уставе скачек, листочек с которым я предусмотрительно содрала со столба, было и такое условие, про наличие седока.

А значит, оставалось раздобыть подходящего. Правда, за ним идти далеко не пришлось: всего-то полпогоста. Вообще-то, я искала заброшенную могилу какого-нибудь бродяги, ибо покой честных граждан (будь они живы, а особенно — мертвы, тревожить не следует, и опять же правила об этом говорили, но уже гильдии). Одним словом, шла я по погосту, шла и... набрела на одинокую тыкву.

Видимо, фонарь, оставшийся после Осеннего поворота, так никто и не удосужился забрать. Бахча уже слегка сморщилась, но вырезанная на ней зубастая ухмылка по-прежнему выглядела вполне жизнерадостно. Особенно для кладбища.

— Ты чей? — подняв рыжего и бокатого пузана, спросила я. Тот, конечно, не отозвался, но меня это не остановило. В принципе, человека от хорошего разговора мало что может отвлечь. Порой даже смерть. Это я, как некромантка, говорю… а уж безмолвие собеседника — и тем паче. Так что продолжила: — Ну, раз ничей — мой будешь!

За сим прихватила тыкву под мышку и потопала с ней до забора, где и насадила эту рыжину на дрын, выломанный из старой ограды. К нему же приладила руки и ноги из подвернувшихся под руку палок. В общем, сотворила!

Зато точно мертвозащитники не придерутся. Никакого надругательства над покоем усопших. Только над психикой живых. Ибо бахчевый, восседающий на скелете лошади, вышел зрелищем не для слабонервных.