И я не знала, что с этим делать. Если он будет так продолжать, мне может показаться, что я ему… нравлюсь. Я не хотела так думать. Думать — значит надеяться. А надежда — это прямой путь к разбитому сердцу.

К полудню Бракс заглянул в стойло Пирата, где я как раз растирала его после тренировки.

— Голодная? Папа делает бутерброды в большом доме.

Я не собиралась изображать счастливую семью с его отцом и братьями. Настроение у меня было дрянь, и чем мягче вел себя Бракс, тем сильнее меня шатало.

— Нет, — сказала я. Хотя голодная была так, что желудок урчал. Тед делал потрясающие бутерброды, и меня бесило, что я вынуждена отказаться. Я закрыла стойло и направилась в комнату отдыха. Может, там остался пончик или еще что-то. Джеймс и рабочие часто приносили сладости.

Бракс пошел за мной.

— Хочешь, я схожу за бутербродами, и мы поедим на улице? День отличный.

— Я ем пончик. — Чтобы доказать, я открыла коробку, выбрала глазированный и откусила.

У него на скуле дернулся мускул.

— Ты не можешь обедать одним пончиком, Эсси. Ты будешь работать еще часов пять-шесть. Ты вырубишься.

Он был прав. Я знала, что он прав. Но я уже не могла отступить.

Я откусила еще раз.

Мускул на его щеке дернулся сильнее. Он раздраженно рванул яблоко из корзины, сполоснул его и сунул мне.

— Съешь хотя бы яблоко.

— Спасибо, мама, — пробормотала я, проходя мимо.

Он не отставал. А это было плохо, потому что я как раз шла от него. Я вышла из конюшни и бесцельно побрела к загону. Клен, рыже-рыжая кобыла, встретила меня у ограды. Я протянула ей яблоко, и она мягко перекатила его губами.

Позади меня Бракс зарычал.

— Да что с тобой такое? — потребовал он. — Ты злая всю неделю.

— У меня нормальное настроение, когда тебя рядом нет, — огрызнулась я.

Раздражение темнеет в его глазах. На мгновение мне показалось, что я его сломала. Что сейчас он уйдет.

Но его выражение изменилось. Он провел рукой по лицу.

— Ладно. Тогда скажи, что я сделал, и я это исправлю.

Черт. Вот теперь мне стало стыдно.

— Зачем? — спросила я. — Какой смысл?

Он посмотрел так, будто собирался меня придушить.

— Счастливая жена — счастливый муж, — буркнул он.

— Да ты женщину удовлетворить не смог бы, даже если бы она сидела у тебя на лице, — пробормотала я.

Он застыл.

— Что ты сказала?

— Я сказала… — Я осеклась. Ни за что на свете не повторю это еще раз. Инстинкт самосохранения: девочка, беги.

— Я слышал.

Это прозвучало и как обещание, и как угроза. Меня пробрало до дрожи.

Мы уставились друг на друга.

А потом…

— К черту, — рыкнул он.

Он пошел прямо на меня. Я пятясь отступала, пока не уперлась спиной в столб изгороди. Он шел дальше, пока не оказался настолько близко, что мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

И я пожалела.

Господи. Этот мужчина собирался меня сожрать. А я — позволить.

— Ты поставила меня в трудное положение, чертовка. — Он опустился на колени прямо в высокой желтой траве. — Ты знаешь, как я люблю быть прав. Но ты любишь доказывать, что я ошибаюсь. Так что если я вылижу тебя до того, как ты закричишь мое имя… ты будешь довольна? Или злишься, что я прав? Парадокс.

Я почувствовала тепло его ладоней сквозь тонкую ткань леггинсов, когда он провел широкими пальцами вверх по моим ногам, остановившись на линии таза. Его руки такие большие, что он мог коснуться большим пальцем моей складки, если бы захотел.

Но он не станет. Не здесь, не так открыто. Или станет?

— Похоже, мы никогда не узнаем, да? — выдохнула я.

Его рот дернулся.

— Узнаем.

И он одним рывком стянул мои леггинсы до щиколоток. Мурашки пробежали по моим обнаженным ногам. Я смотрела на него сверху вниз — потрясенная. Он действительно это сделал.

Он провел руками вверх по моим бедрам, под свитер.

— Ты без трусиков. — Он звучал почти сердито. И очень, очень жадно.

— Я терпеть не могу следы от белья, — призналась я. — Я никогда не надеваю трусики под леггинсы.

Он пробормотал что-то себе под нос — что больше никогда не выпустит меня из дома в таком виде. Большим пальцем он провел по моей киске.

— Черт, да ты мокрая.

— Я буду носить что хочу, — выдохнула я, едва справляясь с дыханием от того, что он творил руками, но не настолько, чтобы перестать спорить. — Да и какая разница? Никто же не узнает, есть у меня белье или нет.

Его руки замерли, и я готова была его убить. Голубые глаза вспыхнули льдом.

— Я узнаю.

Господи. Мои бедра дернулись сами, требуя продолжения.

Он осмелился рассмеяться.

— Знаешь, что я думаю, чертовка?

Я нахмурилась, глядя вниз.

— Нет. Но уверена, ты собираешься утомить меня подробностями.

Он рассмеялся снова, глубже.

— Я думаю, тебе это нравится. Думаю, тебя заводит, когда мы ругаемся. — Он ввел в меня палец, и моя киска судорожно сжалась вокруг него. — Потому что рот у тебя не закрывается, а тело все мокрее. Ты насквозь мокрая, чертовка.