— Эсси… — У меня сжалось в груди. Мне всерьез показалось, что стоит завтра улететь в Грецию и вернуться только затем, чтобы пнуть этого мужчину в Эгейское море.

— Все нормально. Со мной все нормально, — сказала она ровно. А это значило — ничуть не нормально.

Поэтому я сделал единственное, что мог: обнял ее.

Она стояла, как камень. Руки по швам, мышцы, как гранит. Ни малейшей отдачи.

— Хватит, спасибо. Поехали? — сказала она.

Но я не отпустил.

Она не сопротивлялась. Может, так она хотела показать, что ей плевать.

Я держал крепче.

И вдруг все изменилось. Она не растаяла. Не сдалась.

Она стала яростью.

Ее руки обхватили мои лопатки, вцепились в плечи. Ее пальцы вонзились в меня так, что завтра наверняка останутся синяки. На моей рубашке проступила влага — она уткнулась лицом мне в грудь. Ее дыхание рвалось хрипами.

Я не отпускал.

— Почему мне не все равно? — прошипела она. — Какая же это глупость.

— Неглупо, милая, — прошептал я в ее волосы. — Дурак тут он, не ты. Лучшее в тебе — то, что тебе не все равно. У тебя сердце размером с небо, Эсси Прайс. Ты… Знаешь, какая ты? Ты украла лошадь, чтобы ее защитить. Ты вышла за меня, чтобы помочь своей матери.

— Тогда почему он не считает меня замечательной? — спросила она, глухо.

— Потому что он мелок, милая. Чертовски мелок. А ты… ты больше, чем целое небо.

Она резко вдохнула. И медленно выдохнула. Ее напряжение потекло наружу. Пальцы ослабили хватку. Но я все еще держал ее.

— Представь себе человека, который едет в Грецию туристом и потом жалуется на туристов, — сказал я. — Представь такого особенного идиота.

Она тихо фыркнула, смеясь в мою грудь.

Еще один длинный вдох и она выпрямилась.

— Поедем домой?

— Конечно, милая. Я отвезу тебя домой.

20

Эсси

Впервые за долгое время я отпустила первой. Наверное, потому что впервые в жизни кто-то дал мне именно то, что было нужно. Не то, что, по их мнению, я должна была хотеть. Не половину от желаемого. Не урезанную, удобную для других версию моих чувств.

Впервые я не осталась с вопросом, почему я всегда прошу слишком многого. Почему даю слишком многого.

С Браксом я не казалась себе чрезмерной. С ним я чувствовала… достаточно.

Полной.

И это приводило меня в панический ужас.

Потому что я прекрасно знала, что такое пустота. Помнила, каково это — когда Бракс отгородился от меня пятнадцать лет назад. Он сделает это снова. Он вспомнит, что я слишком много. Вопрос только во времени.

Так что я могла бы и доказать это заранее.

Для этого даже не нужно было стараться — просто быть собой, только чуть громче.

Особенно после того, как он был настолько чертовски ласков со мной из-за открытки от моего отца. А это было недопустимо. Единственное, чего я не могла выносить, — жалость. А уж жалость от Бракса тем более. Ну подумаешь, у некоторых девчонок бывают никчемные отцы. И что? Я же не в стрипклубы хожу за мужским вниманием, чтобы компенсировать самооценку. У меня все отлично.

У меня за плечами годы тренировки, как вывести Бракса из себя. Я знала каждую кнопку, каждый рычаг. Это должно было быть проще простого.

Когда он пришел домой и сел рядом со мной на диване, пока я смотрела один из любимых фильмов, я с радостью воспользовалась шансом озвучить вслух каждую мысль, которая у меня когда-либо возникала по поводу этого фильма и все, что хоть отдаленно к нему относилось. В школе это его сводило с ума. Он грозился заткнуть мне рот своим грязным походным носком, если я не замолчу.

Но он, черт побери, улыбнулся и спросил, хочу ли я попкорн.

Попкорн!

А потом мои ноги оказались у него на коленях, и он массировал мои икры, разминая узлы, которые появляются после часов в седле. Я прикусила ладонь, чтобы не застонать — его сильные пальцы давили так, что боль и удовольствие переплетались… а я именно так и любила.

На следующее утро он предложил подвезти меня на ранчо, ему все равно нужно было туда поехать, разобраться с бумажной работой.

— Но тогда мне придется уехать, когда уедешь ты, — возмутилась я. — Я собиралась сегодня поработать подольше.

— Это не проблема. Я возьму ноутбук. Побуду там столько, сколько захочешь.

Я нахмурилась. Почему он был таким… чертовски внимательным?

— Ну… ладно, — сказала я.

Он лучезарно улыбнулся.

— Огромное спасибо, что нашла в сердце великодушие позволить мне отвезти тебя на работу. Добрейший ты человек.

Это было наше обычное поддразнивание. Но теперь оно казалось другим. Мы всегда шутливо перекидывались словами, даже когда были лучшими друзьями. Тогда это было легко. После того дня, когда он почти умер, он перестал шутить. И каждый раз, когда я пыталась, он просто уходил. Позже он снова стал посмеиваться надо мной, но уже грубее, жестче.

Сейчас этот острый край исчез.