Это было похоже на чей-то больной розыгрыш, если не считать того факта, что в смерти Тори не было абсолютно ничего смешного. Я сжала пальцы в кулаки; от злости меня бросило в пот. Я не понимала, как они могут быть такими беззаботными после того, как совершили чудовищное преступление против человека, который был настолько… безобидным.

Мне пришлось вытерпеть еще две песни хором, прежде чем внедорожник наконец остановился. Я почувствовала облегчение: устала быть зажатой между этими двумя волосатыми амбалами, устала дышать собственным спертым воздухом в мешке, устала быть их пленницей.

Ублюдок с пистолетом схватил меня за руку и выволок из машины. Я споткнулась, дезориентированная в темноте, но прежде чем упала, он рывком поставил меня на ноги.

— Заберите ее сумку, — скомандовал он. — И телефон.

Я вырвалась, но он схватил меня и ткнул стволом прямо в челюсть. Чужие руки легли мне на плечи и скользнули вниз, ощупывая грудь. Я оттолкнула того, кто меня лапал, но амбал сзади крепко намотал мои волосы на кулак.

— Остынь, милочка. Мы просто посмотрим, — хмыкнул он, и они вдвоем заржали.

Секунду спустя я почувствовала, как зашевелилось слабое, пульсирующее желание. К горлу подкатила тошнота.

— Телефон в кармане куртки, — процедила я сквозь зубы. — Слева.

— Давай, Кейн, — разрешил тот, что держал меня.

«Кейн, Кейн, Кейн», — мысленно повторяла я.

Я его запомню.

— Кайфоломщица гребаная, — пробормотал Кейн, запуская руку мне в карман и вытаскивая телефон.

Этот контакт дал мне более четкое представление о его похоти, которая казалась какой-то… поверхностной. И все же я ухватилась за нее и держала, как поводок, пока меня толкали вперед.

— Шагай, — скомандовал придурок, не убирая руку с моей шеи.

Поверхность под ногами была ровной, к счастью, поэтому я не споткнулась, но в какой-то момент воздух изменился, и я поняла, что мы зашли в помещение.

— Мы привели вам перекус, босс, — сказал один из них.

Мне показалось, что это был Кейн, но его голос звучал отдаленно и немного отдавался эхом.

— Она хотела знать, на кого мы работаем, — добавил другой. — Вот мы и решили, что лучше показать ей лично.

Внезапно мешок сорвали. Я зажмурилась от резкого света, но быстро сфокусировала взгляд на человеке передо мной, и вся моя уверенность вылетела из меня, словно от удара под дых.

Меня привезли не к одной из семей.

Меня привезли к архиепископу Аларику Лиску.

Желудок скрутило спазмом, поднимая тревогу, которая взревела, стоило мне лишь встретиться с его водянистыми голубыми глазами. Я не могла смотреть на него без содрогания, вспоминая все те ужасные вещи, которые он вытворял со мной с того самого момента, когда мать впервые позволила ему остаться со мной наедине.

И по ощущению его собственной похоти я поняла: он тоже все помнит.

— Мисс Левиафан.

Я стиснула зубы, когда его голос скользнул по мне, как слизь. Я ненавидела то, с каким ледяным осуждением он произносил мое имя. Я чувствовала, как в горле скапливаются слова. На вкус они были как яд. Мне хотелось отравить его теми же чувствами, которые он впрыскивал в меня: виной, стыдом и унижением. Но это желание было бесполезно.

Архиепископ Лиск был не способен чувствовать. Он был гребаным социопатом.

— Она помешала нашему правосудию, — отчитался один из амбалов. — Она назвала того еретика другом.

Я метнула яростный взгляд на того, кто это сказал: мужчину с короткими светлыми волосами и бородой. Я изо всех сил старалась запечатлеть его лицо в памяти, хотя было трудно удерживать в голове хоть что-то, когда я стояла перед тем, кто насиловал меня большую часть моей жизни.

Я знала, что должна была сделать. Я должна была пустить свою магию по его венам. Должна была приказать ему отрезать себе член и проглотить целиком, чтобы я могла смотреть, как он давится им до последнего вздоха. Только тогда я бы наконец узнала, что значит чувствовать себя в безопасности.

Вот только, оказавшись перед ним сейчас, моя сила словно оледенела в венах, не желая смешиваться с тошнотворной энергетикой его похоти. Я скрипнула зубами так сильно, что свело челюсть. Я ненавидела его так, что хотелось рассыпаться на куски, но я хотела ненавидеть его так, чтобы это разжигало во мне ярость.

— Тори был безобиден, — сказала я, мои губы дрожали. Не знаю, из-за того ли, что я видела его смерть, или из-за страха перед Лиском.

— Ты считаешь, что выступать против церкви — это безобидно? — спросил Лиск. Его голос звучал густо, словно в горле скопилась слюна.

Меня затошнило.

— Он был болен, — возразила я.

В его словах вообще не было никакого смысла.

— Любой еретик, в здравом уме или нет, может собрать последователей, — проповедовал Лиск. — Это риск, на который церковь не пойдет. Я полагал, что из всех моих учеников именно ты поймешь это лучше всего.