Понимаю, звучит немного абсурдно, но мне казалось, что клинок знал о моих намерениях. Я окончательно в этом убедилась, когда вышла в ночь и замерла на верхней ступеньке. На краткий миг меня окатило леденящим ужасом. Ночь казалась какой-то… неправильной.

Но ведь было воскресенье, а по воскресеньям Ниневия всегда ощущалась иначе. Криты разъехались по своим районам, оставив после себя оглушающую тишину.

Я последовала совету Захарии. Это нервировало, и я уже почти развернулась, но именно этого клинок и добивался. Его тяжесть возымела обратный эффект, напомнив мне, что впереди у меня есть куда более важная задача. Избавиться от этого кинжала было важнее и насущнее, чем какое-то там недоброе предчувствие от энергетики ночи. Так что я взяла себя в руки и пошла по Аллее Грешников, которая мерцала вспышками неона, заманивая красочными оттенками розового, фиолетового и синего. Сегодня мало кто откликнется на этот зов, а завтра и того меньше.

Но Коко все равно работала. Если девочки не танцевали для клиентов, они танцевали для Хассены. Я бы уже узнала, каково это, если бы не стукнулась головой. И, возможно, я бы не стукнулась головой, если бы не этот гребаный клинок.

Я покрепче перехватила лямки рюкзака. На этих улицах частенько грабили. Местные, как правило, выбирали своими жертвами критов, но расслабляться я не собиралась.

«Именно тогда ты становишься добычей, поняла?» — прозвучал в голове голос Захарии, и я словно наяву почувствовала, как он наматывает мои волосы на кулак.

Именно так он втолковал мне эту истину в тот раз, когда меня ограбили.

Это было, наверное, самым крутым и горячим из всего, что когда-либо происходило между нами, но предупреждение я усвоила. С тех пор я стала куда внимательнее относиться к тому, что происходит вокруг и как я ношу свои вещи. Больше меня не грабили, и сегодня ночью тоже не ограбят, особенно когда я иду избавляться от этого чертового клинка.

Он безвозвратно разрушил мою жизнь.

Я никогда не забуду, как умирал Абрам.

Я никогда не забуду, как застрелила Берка.

И эти гребанные кошмары.

Я вздрогнула. Я все еще чувствовала, как вокруг ревет ветер, а песок впивается в кожу. Ощущала в груди дрожь страха, словно все кости дребезжали, пока на глаза наворачивались кровавые слезы.

Может, если этот клинок окажется достаточно далеко, сгинет где-нибудь в глубинах моря Курари, все это закончится.

Я пошла дальше по Аллее Грешников и срезала через кладбище Южных Врат к мосту над каналом. Внизу вода текла из моря в пустыню Нарам-Син. Создание этого канала стало грандиозным проектом и оказалось наследием моего пра-пра-прадеда и остальных глав пяти семей. Они хотели прорыть канал на другую сторону пустыни, полагая, что стабильное водоснабжение повысит шансы на выживание людей, которых они отправляли туда добывать полезные ископаемые и нефть. В конце концов им это удалось, но лишь после того, как несколько сотен человек погибли при строительстве.

Ирония заключалась в том, что канал, ресурс, озолотивший пять семей, проходил совсем рядом с местом, которое церковь называла «корень греха». По ту сторону моста, высеченные прямо в склоне горы, возвышались Седьмые Врата. Поговаривали, что все мировое зло заперто за ними, опутано цепями.

Сами врата были колоссально масштабными.

Великое творение из камня цвета крови. Вокруг арки чернела искусная мозаика из сплетенных змей, а двустворчатые двери были запечатаны магией.

По крайней мере, так гласила «Книга Величия».

Да и кто, блядь, знал, что там за ними на самом деле скрывается?

Сняв рюкзак, я огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет, прежде чем забраться на каменный парапет. Я достала кинжал, просунула его в отверстие в сетке-рабице и разжала пальцы. Клинок блеснул, прежде чем его поглотила тьма. Я поняла, что он достиг воды, услышав тихий всплеск. Я представила, как он опускается на самое дно канала, где течение унесет его прочь, и его больше никто и никогда не увидит.

Давление в груди ослабло.

Я спрыгнула с парапета. Как только мои ноги коснулись земли, по спине пополз ледяной холодок. Рядом с горами всегда было прохладнее, но в их тени крылось нечто тревожное. Я повернулась и посмотрела на угрожающие пики. Их острые грани, подсвеченные красным заревом Ниневии, напоминали тлеющие края сожженной бумаги.

Ночь была тихой.

Я затаила дыхание и прислушалась, ожидая услышать гулкий удар по ту сторону врат, но не раздавалось ничего, кроме свиста ветра и журчания воды в канале. Когда я выдохнула, на щеках проступил румянец. Я почувствовала себя глупо, хоть здесь и не было никого, кто мог бы увидеть, как я повелась на бредни Тори.

Я развернулась и пошла прочь.