Закончив, я отставила тарелку. У меня была пара часов до того, как нужно будет начать собираться на гала-вечер. Я еще даже не решила, что надену, хотя выбора было всего два: одно платье, которое порадует отца, и второе, которое порадует меня. Ни одно из них не порадует мать.

Но я шла туда не ради нее.

Я вздохнула, поднялась на ноги и проложила себе путь сквозь разбросанную одежду к шкафу, откуда достала оба платья. Одно было черным с квадратным вырезом. Второе — красное шелковое платье с глубоким декольте и разрезом до бедра.

— Какое, Херувим? Это, которое кричит, что я иду в морг, или вот это, которое кричит, что я отправлюсь в ад?

Как только я спросила, свет моргнул. Я уставилась на потолочный светильник, а затем на лампу.

— Я не имела в виду ад в буквальном смысле, — пробормотала я.

Я пересекла комнату, едва не споткнувшись о майку, которую недостаточно далеко отпихнула с дороги. Бросила оба платья на кровать, а затем повернулась и посмотрела на свой пол.

Моя комната была прямым отражением того, что происходило в моей жизни. Грязно, хаотично и слегка стыдно. Я решила, что мне, пожалуй, стоит прибраться, раз уж есть время, а в сон клонило не настолько сильно, чтобы лечь вздремнуть.

Я никогда не планировала становиться человеком, который забивает на стирку. Это произошло как-то само собой, по мере того как наша стиралка с сушилкой работали все хуже и хуже. Чтобы не таскаться в прачечную, я взяла за привычку носить все свои вещи — иногда по несколько раз — прежде чем выкроить время на стирку.

Я вытащила переполненную корзину с бельем в коридор. Закинув партию в стиралку, я вернулась в спальню, чтобы собрать с пола остатки одежды. В процессе я нашла туфли на каблуках, которые потеряла пару недель назад, и решила надеть их сегодня.

Они были золотыми, с ремешками, обвивающими икры. Одни из моих любимых, хотя мать бы не одобрила и назвала их уродливыми. Она обожала комментировать мою внешность при каждом удобном случае, даже если я одевалась в точности так, как она хотела.

Я ненавидела то, что спустя столько времени и расстояние я все еще позволяла ее осуждению сеять во мне сомнения. Но именно эта злость, эта обида подпитывали большинство моих решений и были причиной того, почему на гала-вечер я надену то, что нравится мне.

Кажется, Херувим была со мной согласна: закончив уборку, я обнаружила, что она свернулась клубочком на черном платье и уснула.

— Рада, что мы сошлись во мнениях, — сказала я, и тут мой телефон громко завибрировал на тумбочке, где я его оставила.

Отец прислал мне сообщение, которое я расценила как предупреждение:

Отец: Веди себя сегодня прилично и, пожалуйста, оденься подобающе.

Если бы я еще не определилась с нарядом, это сообщение все бы решило.

За эти годы отец давал мне много поблажек, и я была благодарна ему за то, что он позволил мне сбежать в Ниневию, потому что именно это он и сделал. Он позволил мне. Он это знал, и я это знала.

Но не думаю, что он ожидал, будто эта свобода еще больше отдалит меня от того образа, который они мне навязывали. На протяжении этих лет, во время наших встреч раз в две недели, я изо всех сил старалась проявлять к нему уважение. Одевалась по семейным правилам. Избегала разговоров о работе и друзьях. Какое-то время я даже позволяла ему думать, что снова начала читать «Книгу Величия», но с притворством было покончено.

Саира дала мне свободу иного рода. Как бы скептично я ни была настроена, сама вероятность существования других богов разрушила те крохи веры, что у меня оставались от церковных учений. Я цеплялась за нее лишь из страха не верить ни во что.

Какой смысл в жизни без обещания вечного рая?

Но ведь это была величайшая ложь, так ведь?

Жизнь была просто жизнью. Она имела ровно столько смысла, сколько я сама в нее вкладывала.

Я переложила белье из стиралки в сушилку, запустила новую партию и пошла в душ. К тому времени, как я закончила, я была еще более решительно настроена показать родителям, кем я стала. Как бы отчаянно отец ни умолял меня прийти сегодня, я знала правду. Ему была нужна не я. Ему нужна была та дочь, которой я была пять лет назад, но ее больше не существовало, и пришло время ему это осознать.

Я стерла конденсат с зеркала и уставилась на свое затуманенное отражение. Сбитый режим сна давал о себе знать. Глаза опухли и под ними залегли тени. Не помешало бы закапать капли, чтобы снять красноту, а то мать еще решит, что я обдолбана.

Когда я открыла шкафчик, чтобы их достать, все с грохотом вывалилось наружу.

Замечательно, блядь.

Я уставилась на раковину, полную лекарств. У меня мелькнула мысль сбросить их все в коробку и оставить на полу. Но, глубоко вздохнув, я начала расставлять их по местам.