Мы смотрели друг на друга, и между нами нарастало тихое напряжение. Оно пробудило во мне желание тех самых, более эротичных вещей, поэтому я отвела взгляд. Сегодня мне и так сполна достанется отвержения, и я не хотела получить его еще и от того единственного человека, который постоянно спасал меня от бури.

Я поняла, что мы почти на месте, когда Феликс убавил музыку и посмотрел на нас в зеркало заднего вида.

— Если вы правда не хотите там оставаться, я могу сдать назад и случайно сбить кого-нибудь из вас. Бам! Идеальный повод уехать.

— В этом нет необходимости, — ответил Захария. — Но далеко не уезжай.

Я нутром чуяла, что к концу ночи мы еще пожалеем, что не согласились на его предложение.

Захария выпустил мою руку, когда Феликс остановился, и я натянула перчатки.

Ожидавший лакей открыл дверь со стороны Захарии. Он вышел, задержавшись, чтобы застегнуть пиджак, а затем протянул мне руку. Я оперлась на нее, позволяя ему помочь мне выйти из машины, но когда я встала на ноги, он не сдвинулся с места.

— Нужно что-то поправить? — спросил он.

— И с каких это пор ты стал таким джентльменом?

Хотя я и дразнила его, он не улыбнулся.

— Я спрашиваю не из вежливости.

Я раздвинула манто и вернула на место соскользнувшую тонкую бретельку платья, затем провела руками по бедрам и животу, разглаживая ткань. Закончив, я подняла глаза на Захарию. Судя по горящему взгляду, у меня возникло ощущение, что он отследил каждое мое движение.

Я изогнула бровь.

— Кажется, теперь твоя очередь, Захария.

Он улыбнулся, обнажив зубы. Любой, кто на нас смотрел, наверняка бы подумал, что я сказала что-то забавное, а не намекнула на то, что у главы семьи Зареф на меня стояк.

Он отошел в сторону, и я впервые за долгое время по-настоящему разглядела дом своего детства. Это был величественный особняк, утонченное сочетание острых углов и закругленных линий. После долгих лет жизни здесь дом стал казаться мне маленьким, но лишь потому, что я выросла, а вещи, от которых мне приходилось прятаться, стали больше.

Я верно угадала планы матери воплотить в жизнь тему «вечера под звездами». На деревьях вокруг нашего дома висели сотни мерцающих огоньков, не испорченных желтоватым свечением уличных фонарей.

Захария предложил мне руку, и хотя мне не требовалась помощь, чтобы преодолеть три короткие ступеньки к парадной двери родителей, я все равно ее приняла.

Это не было тем интимным прикосновением, что мы разделили в темном салоне внедорожника, но то, как его пальцы обхватили мои, давало мне опору в месте, где я чувствовала себя оторванной от реальности.

Захария посмотрел на меня, прежде чем мы переступили порог.

— Задай им жару, любовь моя, — сказал он, и та часть меня, которую могли ранить неодобрительные взгляды и жестокие слова, задержала дыхание и исчезла. И как раз вовремя, потому что с нашим появлением гул тихих разговоров, эхом разносившийся по фойе, стих.

Улыбка заиграла на моих губах, когда я окинула взглядом толпу, узнавая лица боссов семей, матриархов, их детей и соратников. Я чувствовала их презрение, и оно лишь усилилось, когда я скинула меховое манто с плеч. Я была единственной в красном. Это был единственный цвет, который не был каким-нибудь искрящимся оттенком серебра, шампанского или черного.

Наверное, был какой-то дресс-код.

«Упс», — без особого раскаяния подумала я.

Я почувствовала, как кто-то потянул мое манто. Это был Захария, забирающий его и мою сумочку, чтобы сдать в гардероб. Я рассталась с ними, соблазнительно изогнув губы, прежде чем снова переключить внимание на толпу.

На этот раз найти родителей в море сверкающих нарядов оказалось легко, главным образом потому, что я спиной чувствовала неодобрительный взгляд матери, хотя едва ли могла на нее обижаться. Ее ледяные глаза вообще мало для кого оттаивали, если это был не архиепископ.

Она стоически расположилась рядом с отцом, одетая в черное платье с серебряным бисером. Вырез был закрытым, на одно плечо. Она была хрупкой женщиной, но от этого не менее властной, даже на фоне возвышающегося над ней отца.

Взгляд на нее был сродни удару в грудь, и дело было вовсе не в ее презрении.

А в том, что я видела себя в каждой ее черте: от резкого разреза глаз до поджатых в недовольстве губ. Интересно, ненавидела ли она это так же сильно, как и я.

Я полностью повернулась к ним и улыбнулась.

— Отец, — с радостным придыханием произнесла я, пересекая зал. Он принял мои объятия, а затем взял меня за руки, когда я отстранилась.

— Лилит, — сказал он. — Только посмотри на себя.

Его комментарий не был похвалой. Это было все равно что показать ему произведение искусства, а все, что он мог бы из себя выдавить: да уж, это красное. И это было лучшим, на что я могла надеяться. Худшее ждет впереди, когда он затащит меня в свой кабинет, чтобы отчитать за игнорирование его единственной просьбы.

— Мама, — произнесла я гораздо более холодным тоном, чем обращалась к отцу.

Я не стала ее обнимать, лишь положила руки ей на предплечья и наклонилась, имитируя поцелуй в щеку.

— Дорогая, — процедила она.