Я подошла к нему и забрала Херувим, подняв ее на уровень глаз.

— Веди себя хорошо с Коко, — сказала я, поцеловала ее в макушку и опустила на подлокотник дивана.

Я накинула мех на плечи и последовала за Захарией к двери. Выйдя на террасу, я заметила, что уличные фонари мигают. Это было жутко, и темнота вкупе со спертым воздухом только усугубляли положение. Мне почти хотелось, чтобы снова пошел дождь. Может, это сняло бы напряжение.

— Это происходит весь день, — сказала я.

— Наверное, это твоя мать, — отозвался Захария. — Высасывает всю энергию для своей гребаной вечеринки.

Я рассмеялась, но поплотнее запахнула манто. По коже пробежал холодок, и мне не терпелось оказаться в теплом салоне внедорожника Захарии.

Он придержал для меня дверь, и я скользнула внутрь.

— Добрый вечер, мисс Левиафан, — сказал Феликс, оборачиваясь ко мне. Он тихо присвистнул. — Ну разве вы не загляденье?

Мое лицо потеплело от его слов, и я улыбнулась.

— Спасибо, Феликс.

— Не стоит благодарить за правду, — ответил он, когда Захария сел в машину с другой стороны.

— Ты знаешь, куда ехать, — бросил Захария, хотя энтузиазма в его голосе было не больше, чем у меня.

— Да, сэр, — отозвался Феликс, прибавив громкость музыки, которая заполнила салон тоскливой, почти неземной мелодией.

— Как Габриэль? — спросил я.

— Трудно сказать, — ответил Захария.

Я взглянула на него и обнаружила, что он смотрит на меня.

— А ты как? — спросил он.

— В порядке, — ответила я, хотя и сама понимала, что эта ложь прозвучала совершенно неубедительно.

Правда, с которой мне не хотелось сталкиваться, заключалась в том, что мне было страшно, и дело было не только в клинках, демонах и богах за вратами.

Сегодня вечером я, по сути, подставляла себя под расстрельную команду из откровенного осуждения и завуалированных комплиментов в том самом месте, где зародились и щедро взращивались мои психологические травмы.

Не имело значения, насколько сильно я изменилась или какой храброй себя чувствовала. В доме родителей я снова становилась ребенком, израненным и отчаянно жаждущим любви.

Пока мы ехали на север по улице Процессий, я смотрела в окно. Время от времени свет моргал. Возможно, в словах Захарии о том, что мать пожирает все доступное электричество, была доля правды. Подобное случалось и раньше, но обычно во время непогоды. Я даже не знала, почему меня это так тревожит. Просто это казалось очень плохим предзнаменованием.

Я сглотнула ком в горле, когда внедорожник притормозил, уткнувшись в вереницу машин, которые медленно ползли к холмам Хирама. Дом моей семьи притаился на самой вершине этих извилистых, узких дорог, в окружении вековых дубов и белых сосен.

Я не скучала по жизни, которая у меня здесь была, но были вещи, которые я любила — например, деревья и запах земли после дождя. То, что я принимала как должное, даже не допуская мысли, что люди в других районах живут без этого. Лишь позже, переехав в Ниневию, я узнала от Захарии о вырубке лесов в его районе одним из его прапрадедушек.

У него были на то причины: им требовалась древесина для предприятий, жилья и мебели. Затем понадобились более широкие дороги и место для строительства новых клубов и отелей.

Рассказывая о планомерном уничтожении своего района, он одновременно разрушил и магию моего.

«Ты думаешь, люди строят дома вокруг всех этих красивых деревьев у вас на холме?» — он тогда рассмеялся над моим невежеством. — «В Хираме нет ни единого уголка, который бы не был создан искусственно, чтобы выглядеть так, как он выглядит сейчас.»

Нас учили другому. Но теперь, когда мне промыли мозги в обратную сторону, все обрело смысл. Хирам был районом, ближайшим к Эдемскому саду. По умолчанию это означало, что там могли жить лишь самые благочестивые, но это также означало, что ландшафт должен был отражать эту близость.

Что бы это сказало о Боге или святыне, если бы район, ближайший ко злу, оказался красивее?

Ирония заключалась в том, что если Саира говорила правду, то именно Ниневия была ближе всего к истинной божественности.

Я сделала вдох, пытаясь ослабить нарастающее в груди давление по мере нашего приближения, и тут почувствовала прикосновение Захарии. Сначала легкое поглаживание по внутренней стороне руки, когда он попытался переплести свои пальцы с моими. Волна жара бросилась к моему лицу и тут же отступила. Это пьянило и доставляло удовольствие так, как не могли другие, более эротичные вещи.

Я посмотрела на него.

— Я с тобой, — произнес он.

Его тихий голос вызвал еще один прилив приятного тепла к поверхности моей кожи.

— Знаю, — ответила я.