Я доедаю суп и ставлю кастрюлю обратно на плиту. Половник облизываю, как в детстве. И тут слышу из Лизкиной комнаты Наташкин голос.

Не плач. Я пять минут назад был уверен, что она там рыдает в подушку, как в прошлом году, когда у неё на работе проверка нашла просроченный творог. А тут голос ровный, деловой, как будто она в столовой у себя разговаривает с санэпидемстанцией. Я встаю и подхожу к двери, на цыпочках, в одних носках, как вор в собственной квартире.

— …да, я понимаю, что ночь. Вы же круглосуточная линия? Вот и хорошо. Я хочу заблокировать доступ к мобильному приложению со всех устройств, кроме этого… Да, и все карты, кроме зарплатной… Нет, никаких кредитов я не оформляла. Ни одного. Как мне подать заявление о мошенничестве?.. Хорошо, записываю. Самозапрет на кредиты я уже поставила, через Госуслуги, пять минут назад… Да. Спасибо. Нет, не нужно меня ни с кем соединять, я завтра приду в отделение к открытию.

Я стою под дверью и чувствую, как у меня потеют ладони. Наташка, которая двадцать шесть лет не знала, как зовут нашего участкового. Наташка, которая просила меня заплатить за свет через приложение, потому что «Вить, я там вечно не туда нажимаю». Откуда она знает про самозапрет? Когда она успела?

Наташка выходит из комнаты так неожиданно, что я едва успеваю отскочить к ванной и сделать вид, что иду мыть руки. Она проходит мимо, не глядя на меня, на кухню, и ставит свой телефон заряжаться на подоконник у хлебницы. Двадцать шесть лет она заряжает его в одном и том же месте. Потом уходит в ванную, и я слышу, как включается вода.

Пароль — её день рождения. Пятнадцатое марта.

Я листаю быстро. В звонках — банк, банк, горячая линия, Лизкин номер. В галерее — Алёнкин холодильник, весь, каждая фотография по отдельности, крупно, как для протокола. Тёмкины крестины. И Алёнка в белом платье, и я. Она всё сфотографировала. А в контактах, на букву «Г», между «Гаражом» и «Горгазом», новая запись.

«Глушков. Если что».

Я смотрю на эти два слова и чувствую, как холодеет затылок. Значит, вот кто ей там наболтал. Глушков, который полночи держал меня у той бочки и светил мне фонарём в лицо. Глушков, который сказал тогда при всех: «Ещё раз увижу — сядешь». Если она до него дозвонится, если он ей расскажет и если она пойдёт со всем этим к следователю, то мошенничество с кредитами уже не будет выглядеть семейной ссорой.

Наташка не сломалась. Вот что страшно. Сломанную Наташку мать бы дожала за десять минут, а эту нужно брать сразу, пока она одна, пока не нашла себе юриста и пока не позвонила этому Глушкову. До Нового года меньше суток.

Я кладу телефон обратно у хлебницы, экраном вниз, как он лежал. Остаток ночи я сижу на кухне и считаю, как Наташка, только не граммы, а дни.

В семь утра, когда за окнами ещё темно, я выхожу на балкон, где пахнет морозом и старыми лыжами, и набираю номер, который за двадцать шесть лет набирал раз пять, не больше.

— Галина Петровна, доброе утро. Это Виктор. Не разбудил? — Я говорю мягко, тем голосом, которым всегда говорил с тёщей, и она его всегда любила. — Тут такое дело. Наташа всё знает, вы понимаете, о чём я. Она одна совсем, с Лизкой, на всех злится, ни с кем не разговаривает. Позовите её к себе на Новый год. Скажите, что пожалеете, что ждёте. К вам она придёт. А мы… мы тоже подъедем. Все. Надо же как-то по-семейному решать.

В трубке долго вздыхают, потом что-то звякает, наверное, она ставит чашку на блюдце.

— Ох, Витенька, — говорит наконец моя тёща. — Давление у меня от вас всех. — Опять вздыхает. — Ну ради Алёнки… Позову. Ко мне она придёт. Она всегда приходит, когда я зову.

Я убираю телефон в карман и ещё стою на балконе, пока не начинают мёрзнуть уши. Мать права: удобные всегда подписывают. А если Наташка вдруг разучилась, у матери в сумке лежит зелёная папка, которую она собирала два года.

Посмотрим, что запоёт моя честная жена, когда воровкой назовут её саму.

Глава 5

Тридцать первого декабря я встаю в шесть, как на работу. Вити на кухне нет, на плите стоит пустая кастрюля из-под горохового супа с половником внутри. Я мою её, вытираю насухо и убираю в шкаф, а потом одеваюсь и еду через весь город в единственное отделение моего банка, которое сегодня работает, и то до трёх.

Девушка-менеджер с блёстками на веках и бейджиком «Карина» долго смотрит в монитор, и лицо у неё становится таким, каким оно бывает у врача, когда он видит снимок.

Она распечатывает мне выписку, шесть листов, ещё тёплых от принтера. Два кредитных договора на моё имя. Девятьсот тысяч, апрель двадцать четвёртого. Пятьсот тысяч, октябрь двадцать пятого. Просрочка шестьдесят один день. Деньги по первому ушли переводом на счёт строительной компании в Тюмени, по второму — в автосалон на улице Мельникайте.

Вход в приложение каждый раз с одного и того же устройства — с моего старого телефона, который четвёртый год лежит у свекрови в ящике комода.