Крёстная мать сына моего мужа — моя свекровь. А крёстный отец — мой сын.

Глава 3

В Омск я прилетаю двадцать восьмого, в половине одиннадцатого утра, в Витин день рождения. В подъезде пахнет чьими-то блинами и мокрой собакой, на почтовых ящиках кто-то уже наклеил снежинки из фольги. Я поднимаюсь на третий этаж, достаю ключи и замечаю, что дверь не заперта.

А в прихожей на моём крючке висит бежевое пальто с норковым воротником, которое я узнаю из тысячи.

Тамара Ивановна сидит у меня на кухне, на моём месте у окна, и пьёт чай из моей чашки, большой, с подсолнухами, которую мне дети подарили на Восьмое марта. Перед ней на блюдце лежат мои сушки, а на подоконнике стоит её сумка, раскрытая, как у человека, который пришёл надолго.

Ключи от нашей квартиры у неё были всегда. Квартира-то её.

— Явилась, — говорит она, не вставая. — Витя мне всё рассказал. Ночь не спала из-за тебя, давление двести.

Из комнаты выглядывает Лиза в пижаме с медведями и в огромных наушниках на шее. Видит меня, и лицо у неё сначала светлеет, а потом становится настороженным, потому что, наверное, по моему лицу всё видно.

— Мам, ты чего так рано? Ты ж до Нового года собиралась…

— Иди к себе, Лизонька, — говорит ей свекровь сладко. — Тут взрослый разговор.

Лиза не уходит. Она прислоняется к косяку и складывает руки на груди, и я вдруг вижу, что этот жест у неё от отца, только у неё он выходит не презрительным, а упрямым.

Я ставлю сумку на пол, подхожу к столу и забираю из рук Тамары Ивановны свою чашку. Она так удивляется, что не успевает её удержать. Я выливаю чай в раковину, споласкиваю чашку горячей водой и ставлю на сушилку вверх дном.

— Ты что себе позволяешь? — Свекровь медленно поднимается, и голос у неё становится завучевским, тем самым, от которого тридцать лет тряслись её двоечники. — Ты в чьём доме, Наташа, посуду бьёшь?

— Я ничего не била, Тамара Ивановна. Вы на крестинах были?

Она даже не моргает.

— Была. И крёстной стала, и не жалею. Внук мой, родная кровь, а ты мне кто? — Она поправляет свою янтарную брошь, ту самую, и смотрит на меня, как на ученицу, которая опять пришла без сменки. — Ну а что ты хотела, Наташа? Я тебе двадцать лет говорила. Алёнка живая, весёлая, за собой следит. А от тебя котлетами пахнет.

Я машинально подношу руки к лицу. Пахнет хозяйственным мылом из туалета в Рощино и самолётной влажной салфеткой. Но я всё равно слышу под этим лук, муку, жареный фарш, двадцать лет школьной столовой, и мне вдруг становится стыдно за собственные руки, как в шестом классе, когда физрук при всех назвал меня толстой. Лиза у косяка тоже это видит. Я опускаю руки.

Вчера в кабине «Урала» чужой мужчина сказал, что от меня пахнет домом. Я решила, что он про тесто. «Нет», — ответил он и больше ничего не объяснил.

— Это вы её позвали? — спрашиваю я.

— А кто ещё? — Тамара Ивановна усмехается и снова садится, раз чаю ей больше не дают. — Ты в больнице лежала со своей операцией три недели, Витя один, дети одни, кто-то же должен был их кормить. Я Алёнке и сказала: поживи у них, помоги по хозяйству. Вот она и помогла. Хозяйственная оказалась.

Больница. Январь двадцать третьего года, мне вырезали желчный, и шов потом воспалился.

Три недели я лежала в палате на шестерых, ела протёртую морковку и каждый вечер звонила домой. Трубку чаще всего брала Алёнка, весёлая, запыхавшаяся: «Не переживай, Наташ, у нас всё под контролем, Витя тебе привет передаёт». А потом, когда меня выписали, с холодильника пропал магнит из Анапы, и я полдня допрашивала Лизу.

— Вы четыре года смотрели мне в глаза, — говорю я. — Ели у меня борщ по воскресеньям. Учили меня, как правильно гладить Вите рубашки.

— А ты б не замечала ничего ещё сорок лет, — пожимает плечами свекровь. — Ты ж слепая, Наташа. Ты, кроме своих кастрюль, ничего не видишь. Мужику нужна женщина, а не столовая.

Внутри у меня горячо и пусто сразу, как в духовке, которую забыли выключить. Двадцать шесть лет я мыла ей окна каждую весну и сидела с ней в травмпункте, когда она сломала запястье. Но голос у меня, когда я начинаю говорить, совсем спокойный, будто я диктую поварихам меню на неделю.

— От меня пахнет котлетами, Тамара Ивановна, потому что я двадцать шесть лет кормлю вашего сына. Теперь его кормит моя сестра. Интересно, чем запахнет она.

Лиза у косяка фыркает. Свекровь открывает рот, и в эту секунду я выхожу в прихожую, снимаю с крючка бежевое пальто с норковым воротником, открываю входную дверь и вешаю его на ручку снаружи. Потом возвращаюсь на кухню, беру с подоконника её сумку, застёгиваю и протягиваю ей.

— Всего доброго.

— Ты… — Тамара Ивановна встаёт, и я впервые вижу, как у неё трясётся подбородок. — Ты меня из моей квартиры выставляешь? Ты здесь кто такая? Это моя квартира, Наташенька, ты здесь никто. Ты ещё вспомнишь этот день.

— Вспомню, — соглашаюсь я. — Я теперь всё буду помнить.