— Вам нужно в полицию, — тихо говорит Карина и придвигает мне коробку с салфетками, хотя я не плачу. — И чем быстрее, тем лучше. Мы приостановим начисление пеней, пока идёт проверка.

Я складываю листы пополам, потом ещё раз пополам, и убираю в сумку, во внутренний карман на молнии, где обычно лежат документы на квартиру. Только квартиры, получается, у меня нет.

В дежурной части районного отдела пахнет мокрыми полами и чужой тревогой. Передо мной в очереди женщина, у которой украли кошелёк в трамвае, и мальчишка с разбитой губой, которого привёл отец.

Дежурный, усатый капитан с ёлочной мишурой на мониторе, сначала смотрит на меня скучающе, а когда я выкладываю перед ним выписку и говорю: «Мой муж и свекровь оформили на меня кредиты через мой старый телефон», — перестаёт жевать.

Я пишу заявление от руки, два с половиной листа, ровным почерком, каким пишу заявки на продукты. Капитан выдаёт мне талон-уведомление, маленький листок с номером, и говорит: «С праздником вас, конечно». Я убираю талон к выписке.

Домой я возвращаюсь в три. Лиза сидит на кухне и режет оливье, хотя её никто не просил, и режет неправильно, картошку крупно, колбасу мелко. Я ничего не говорю, сажусь рядом и тоже начинаю резать.

В шесть вечера звонит мама, и голос у неё такой, какого я не слышала, наверное, с самого детства, тёплый и виноватый.

— Наташенька, доченька, — говорит она. — Мне Витя всё рассказал. Господи, что они с тобой сделали. Приезжайте ко мне с Лизонькой на Новый год, а? Посидим втроём, как люди. Я пирожков напекла. Я тебя пожалею.

И вот тут меня прорывает, здесь, на собственной кухне, над миской с оливье, от одного слова «пожалею».

Пять дней я плакала только взаперти, в чужом туалете и в собственной ванной, а от маминого голоса течёт само, прямо при дочери, и я закрываю рот ладонью, чтобы она не слышала, как я всхлипываю. Лиза кладёт нож, обходит стол и обнимает меня сзади за шею, как в детском саду.

— Приедем, мам, — говорю я в трубку. — Я холодец привезу. Ты же любишь.

Мама живёт на Нефтяниках, в двушке на четвёртом этаже, где на стене до сих пор висит ковёр с оленями, а на подоконниках стоят столетники в баночках из-под майонеза. Мы едем на такси с кастрюлей холодца на коленях, и Лиза всю дорогу молчит, глядя в телефон.

У подъезда я замечаю серую «Киа» с омскими номерами и снежной шапкой на крыше и думаю: у кого-то из соседей такая же машина, как у Егора.

Дверь открывает мама. На ней нарядная кофта с люрексом, и она не смотрит мне в глаза.

— Наташ, ты только не начинай, — говорит она шёпотом. — Сядь, давай по-семейному, без скандала. Давление у меня.

Из комнаты пахнет пирогом с капустой, моим пирогом. За раздвинутым столом, под ковром с оленями, сидят все.

Витя во главе, в новом свитере, свежевыбритый, с мандарином в руке. Тамара Ивановна справа от него, с янтарной брошью, а её сумка висит на спинке стула. Алёна в красном платье, с Тёмой на коленях, Тёма в праздничной жилетке и в моих носочках с оленями. Егор с краю, у окна, и при виде меня утыкается в тарелку.

А на моём месте, том, где я сидела за этим столом всю жизнь, между мамой и стенкой, стоит Тёмин детский стульчик.

— Я постою, — говорю я и ставлю кастрюлю с холодцом на сервант.

Лиза обводит всех взглядом, медленно, будто считает. Потом, к моему удивлению, снимает куртку, вешает её на спинку бабушкиного стула, прямо поверх свекровиной сумки, и садится на табуретку рядом. Рядом с Тамарой Ивановной, а не рядом со мной.

Я смотрю на её затылок, на выбившуюся прядку, и у меня внутри что-то тихо скрипит, как половица.

— Ну раз все в сборе, — Витя кладёт мандарин и достаёт из папки два листа, — давай не будем тянуть, Наташ. Люди праздник хотят встретить.

Он кладёт листы передо мной на край стола, рядом с салатницей. Первый — заявление, что кредиты в таком-то банке я оформляла сама, на личные нужды, и претензий ни к кому не имею. Второй — соглашение о разводе, где мелким шрифтом, в пункте четыре, я добровольно выписываюсь из квартиры Ремезовой Тамары Ивановны.

— Подпишешь — поживёшь с Лизкой до весны, — говорит Витя негромко, с той же усмешкой, с какой встречал меня в Тюмени. — Не подпишешь — к Крещению на улицу. Мама в своём праве. Ну и куда ты пойдёшь, Наташ? В свою столовку? Будешь там на мешках с картошкой спать? Ты без меня никто: ни квартиры, ни мужика, ни лица. Посмотри на себя в зеркало хоть раз.

Алёна хихикает и тут же утыкается Тёме в макушку. Тамара Ивановна поджимает губы с удовольствием, как после удачного урока.

Я открываю сумку, достаю из внутреннего кармана талон-уведомление и кладу его поверх их бумаг.

— Я сегодня написала заявление о мошенничестве, — говорю я. — Номер здесь. Выписку из банка тоже показать?