— Тамара Ивановна, — вдруг вежливо говорит Лиза и поднимает телефон, — повторите, пожалуйста, про маму, что она здесь никто. Я не расслышала.

Свекровь смотрит на внучку так, будто её укусила собственная кошка, выхватывает у меня сумку и уходит, не попрощавшись. На лестнице она долго возится с пальто, и я слышу, как она ругается шёпотом на ступеньки.

Егор приходит вечером, около семи. Я слышу, как он в прихожей бросает ключи на полку, как всегда, мимо, и они звенят о пол. Он заходит на кухню в куртке, высокий, широкоплечий, совсем как отец в его годы, и в руке у него ключи от машины на брелоке с серебристым значком «Киа». Машину ему год назад подарил отец, «с вахтовых премий».

— Мам, — говорит он и смотрит не на меня, а в холодильник, — бабушка звонила. Ты чего устроила? У папы вообще-то день рождения сегодня.

— Ты был крёстным, — говорю я. Это не вопрос.

Он закрывает холодильник и наконец поворачивается. Уши у него краснеют, как в детстве, когда он врал, что сделал уроки.

— Ну и что такого? Тёмка вообще-то мне брат. Мам, не начинай. Ты бы видела папу с ним, он там другой человек, понимаешь? Он там смеётся. Тётя Алёна хоть улыбается, а ты вечно… — Он машет рукой в мою сторону, на плиту, на кастрюлю с супом, на меня. — Вечно уставшая.

Двадцать лет назад я рожала его восемнадцать часов, и акушерка всё повторяла: «Тужься, мамочка, богатырь у тебя». Я смотрю на этого богатыря с ключами от машины в руке.

— Вот у неё и живи, — говорю я.

— В смысле?

— В прямом. Ключи от квартиры оставь на полке. Можешь не мимо.

Он смотрит на меня так, будто впервые видит. Потом швыряет ключи на стол, так что они подпрыгивают и сбивают солонку, и хлопает дверью сильнее, чем когда-либо хлопал его отец. Лиза молча поднимает солонку и сметает соль ладонью в мусорное ведро.

Ночью я достаю с антресолей Витины вахтовые сумки, две огромные клетчатые, и складываю в них его вещи.

Рубашки кладу поглаженными, как привыкла, и только на третьей понимаю, что делаю, и бросаю остальные комом. Туда же свитера, бритву, документы на гараж, зимние ботинки, которые я в ноябре отдавала в ремонт, и банку его любимого перца, которую он держит на верхней полке.

Сумки я ставлю в прихожей поперёк, у самой двери, чтобы мимо было не пройти.

А потом запираюсь в ванной, включаю воду и сажусь на бортик. Нюхаю свои ладони, долго, по очереди, как собака: пахнет мылом, хлоркой и всё равно луком. Я тру их мочалкой, пока кожа не начинает гореть, и плачу так, чтобы не слышала Лиза, в полотенце, которое прижимаю ко рту.

Телефон лежит на стиральной машине. Я вытираю руки и открываю контакты. «Глушков. Если что». Если что — это сейчас? Позвонить в два часа ночи человеку, которого видела один раз в жизни, и рассказать ему, что муж три года жил у моей сестры, а сын стал крёстным их ребёнку. Палец висит над кнопкой вызова так долго, что экран гаснет. Я кладу телефон обратно, экраном вниз.

Под дверью ванной полоска света из коридора, и в ней на секунду останавливается тень. Лиза стоит там немного и уходит, ничего не сказав.

Двадцать девятого Витя не звонит. Я иду на работу, хотя у нас уже каникулы, и полдня пересчитываю остатки на складе, потому что цифры на складе всегда сходятся, если их правильно посчитать.

Тридцатого, в шесть вечера, в замке поворачивается ключ. Витя входит как ни в чём не бывало, свежевыбритый, пахнущий новым одеколоном, с пакетом мандаринов в одной руке и подарочным пакетом в другой. Переступает через свои сумки, даже не глядя на них, как переступают через лужу, и ставит подарок на стол передо мной. В пакете крем для рук.

— Это тебе, — говорит он. — А то руки у тебя от работы как наждак, неприятно.

— Твои вещи у двери, Витя, — говорю я и встаю.

Он смеётся, искренне и даже как-то по-доброму, и садится на табуретку напротив, раздвинув колени.

— Наташ, ты меня из квартиры моей матери выставляешь? Ты тут прописана из жалости, если что. — Он достаёт из пакета мандарин и начинает его чистить, неторопливо, одной длинной лентой, как всегда. — И развода не будет. Ты сейчас сядешь обратно и успокоишься, потому что ты, Наташа, банку должна миллион четыреста. Так что не дёргайся.

Глава 4

Она не села. Я сказал ей «сядь обратно и не дёргайся», а она постояла, посмотрела на меня, как смотрит на поставщика, который привёз тухлую курицу и божится, что свежая, и сказала: «Спокойной ночи, Витя». И ушла к Лизке в комнату, и щёлкнула там задвижкой, которую я сам прикручивал, когда Лизке было двенадцать и она потребовала «личное пространство».

Я сижу на кухне. Половина второго ночи, а сна ни в одном глазу. Холодильник гудит, как трансформаторная будка, на плите стоит кастрюля с её супом, гороховым, с копчёными рёбрышками. Я снимаю крышку и ем прямо из кастрюли, половником, холодный. Суп у Наташки всегда хороший, этого у неё не отнимешь. Мать говорит, что я на ней за суп и женился, и мать, как обычно, права.