— Он вам сам скажет. Не моё это.

— А если не скажет?

Он смотрит на меня дольше, чем принято смотреть на чужую жену в чужой кабине.

— Тогда спросите меня ещё раз.

Минут десять мы едем молча. Потом он говорит, не поворачиваясь: «От вас домом пахнет». Я подношу руку к лицу, пахнет мукой и луком. «Это тесто», — говорю я. «Нет», — отвечает он и больше ничего не объясняет.

У общежития, когда из будки высыпает смена, я расстёгиваю сумку и отдаю мужикам и пельмени, и торт: не везти же обратно. «Наполеон» съедают прямо у подъезда, руками, кто-то с набитым ртом говорит «как у мамки», а мне хочется одновременно смеяться и завыть на всю эту белую улицу.

У аэропорта Андреич молча берёт мой телефон, что-то набирает и возвращает. Новый контакт: «Глушков. Если что». Он ничего мне не пообещал.

В Тюмень я прилетаю в половине девятого вечера, рейс до Омска в семь сорок утра. Алёна не берёт трубку.

Адрес я знаю наизусть: три года я отправляла туда посылки и каждый месяц переводила по двадцать тысяч «на племянника», потому что Алёна уехала беременная, одна, от женатого начальника, который ребёнка не признал. Последней посылкой были синие носочки с белыми оленями, сама вязала.

Тёму я знаю только по видео: Алёна всегда звонила на фоне белой стены, «у нас ремонт, Наташ, не смотри», а он хлопал в ладошки и кричал «тётя Ната».

Я вырастила Алёнку, пока мама работала в две смены, и сейчас мне нужно, чтобы она меня обняла.

В лифте висит зеркало, и я впервые за день вижу себя: лицо красное с мороза, под глазами серое, сорок семь лет. Я зачем-то поправляю волосы.

На девятом этаже пахнет пирогом с капустой. Моим пирогом, с рубленым яйцом и щепоткой мускатного ореха. А из-за двери играет та самая песенка про весёлую машинку, которую я сегодня слышала в трубке у мужа. Я понимаю всё за секунду до звонка и всё равно нажимаю. Надежды у меня уже нет, мне просто нужно посмотреть ему в глаза.

Дверь открывает Витя. На нём серые войлочные тапки с красной полоской, я покупала их на омском рынке, «на вахту, чтоб ноги не мёрзли». На руках у него мальчик в синих носочках с белыми оленями. Мальчик узнаёт меня, тянет ладошку и радостно кричит:

— Папа, тётя Ната пришла!

Глава 2

Витя не вздрагивает, не бледнеет и не захлопывает дверь. Он стоит в проёме, большой и домашний, в растянутой футболке, которую я в прошлом месяце зашивала под мышкой, и смотрит на меня так, как смотрит на кассиршу, пробившую ему не ту скидку: с ленивой насмешкой человека, которого опять отвлекли по пустякам.

— Ну? — Он перехватывает мальчика поудобнее. — Проверила? Довольна?

Мальчик всё ещё тянет ко мне ладошку. У него Витин подбородок с ямочкой, теперь я это вижу, и Алёнкины ресницы, длинные и загнутые, из-за которых ей в детстве все говорили «вот девке повезло».

Один носочек сполз, и пятка торчит наружу. Эту пятку я вязала два вечера, распускала и вязала снова, потому что Алёна сказала по телефону: у него ножка широкая, Наташ.

— Мать позвонила, сказала, что ты едешь, — Витя пожимает плечом. — Я и решил: хватит в прятки играть. Надоело.

Из глубины квартиры выбегает Алёна. На ней мой зелёный махровый халат, я сама отдала его, когда она уезжала, «бери, у тебя ж там ничего нет». Волосы у неё собраны крабиком, на щеке мука, и она смеётся, коротко и не к месту, как смеялась в школе, когда её вызывали к доске с невыученным уроком.

— Наташ… Наташенька, ну ты чего… ты проходи, ой, нет, то есть… — Она хватает мальчика у Вити с рук и прижимает к себе. — Мы не хотели, чтобы ты так узнала, честное слово. Я ж не специально, оно само как-то, ну Наташ…

Я прохожу мимо мужа в квартиру, не разуваясь. Снег с моих сапог тает на светлом ковролине, и Алёна смотрит на мокрые следы так, будто это самое страшное, что случилось сегодня вечером. Кухня тут же, за аркой.

На столе остывает пирог с капустой, мой пирог, с рубленым яйцом и мускатным орехом: этот рецепт Алёна выпросила у меня прошлой зимой по телефону, сказала, хочет порадовать какого-то Серёжу с работы. Я тогда ещё посмеялась и диктовала ей медленно, чтобы успевала записывать.

А на холодильнике висит магнит из Анапы, белый домик с синей крышей и надписью «Анапа-2019». Мы ездили туда втроём, детей оставили у свекрови, а с нами напросилась Алёнка, потому что у неё «всё рухнуло» и ей надо было «выдохнуть». Витя всю дорогу ворчал, что у нас семейный отпуск, а не детский лагерь. Я её всё равно взяла, я её всегда брала.

Этот магнит пропал с нашего холодильника четыре года назад, той зимой, когда я лежала в больнице после операции, и я тогда полдня допрашивала Лизу, не она ли его разбила.

Вокруг магнита налеплены фотографии. Витя с Тёмой на плечах у какого-то фонтана. Алёна в свадебном, нет, просто в белом платье, и Витя целует её в висок. Тёма в праздничном торте лицом. Тёма в белой крестильной рубашечке у кого-то на руках, и лица тех, кто рядом с ним, закрывает край соседней фотографии.