Двадцать шесть лет назад мне нужна была хозяйственная. Тихая, работящая, чтоб не гуляла и не пилила. Такую я и взял.

Наталья Сергеевна, заведующая производством. Дома у неё всё по технологической карте: в понедельник борщ, в среду котлеты, в пятницу рыба, рубашки по цвету, полотенца по размеру.

Двадцать шесть лет я прожил как в хорошей казённой столовой, где сытно, чисто и тоскливо так, что хоть волком вой. Ни разу она не надела ничего, кроме этих своих водолазок. Ни разу не засмеялась так, чтобы у меня внутри что-то дёрнулось.

А Алёнка смеётся. Она вообще смеётся всё время, невпопад, как дурочка, и от этого смеха у меня под рёбрами горячо, как в двадцать лет.

Той зимой, когда Наташка лежала со своим желчным, Алёнка жила у нас три недели, сожгла две сковородки, ни разу не погладила мне рубашку и танцевала под радио, когда мыла посуду. Я пришёл с гаража, а она стоит в Наташкином фартуке, вся в пене, и поёт, и фальшивит. Вот тогда всё и случилось.

Мать, конечно, догадалась первой, она всегда догадывается первой. Сказала мне только одно: «Ты, Витя, не дури. Если уж решил, делай с умом».

С умом не получилось. Через год меня взяли у бочки с соляркой, ночью, когда я переливал её в канистры для одного знакомого с трассы. Взял мастер смены Глушков, сам, лично, с фонарём.

Глушкова на вахте боялись больше, чем начальства. Вдовец, бирюк, лишнего слова не скажет, чужого не возьмёт, и если пообещал, то сделает. Он и полицию хотел вызвать, мужики отговорили: у Ремезова семья, дети, пожалей. Глушков пожалел, но не простил, я это по глазам видел. Ушёл я по статье, тихо. А дома ничего не сказал.

И знаете, что самое смешное? Никто ничего не заметил. Месяц я «на вахте» в Тюмени, у Алёнки, таксую по ночам, месяц «дома» в Омске. Наташка встречала меня с пирогами и спрашивала, как там погода. Деньги ей первого числа переводил с карты, как раньше. Откуда брал, это уже другой вопрос.

Алёнка забеременела, и надо было где-то жить. Съёмная однушка на окраине Тюмени, младенец, Алёнкина зарплата администратора в салоне красоты, мои ночные поездки — на это первый взнос не соберёшь. Ипотеку Алёнке одобрили, а взнос взять было неоткуда.

И тут мать вспомнила, что у неё в ящике лежит Наташкин старый телефон. Наташка отдала его матери весной двадцать третьего, когда я подарил ей новый на день рождения, и даже сим-карту не вынула: «Пусть будет у вас запасной, Тамара Ивановна, вдруг ваш сломается». А в телефоне банковское приложение, в которое Наташка ни разу толком не выходила, зарплатная карта, одобренный лимит.

Пароль на телефоне — её день рождения, у неё на всём её день рождения.

Коды приходили на старую симку, и мать диктовала их мне по телефону медленно, по цифре, как диктант своим пятиклассникам. Так у Алёнки появилась двушка в новом доме.

А в прошлом году нас увидел Егор. Совсем глупо вышло: он приехал в Тюмень на соревнования по волейболу и встретил меня у торгового центра с коляской. Я неделю думал, что делать, а потом мы с ним съездили в автосалон. «Киа», подержанная, но приличная, и тоже в кредит, только не на меня.

Пацану двадцать лет, у него своя машина, а у меня — его молчание. По-моему, честный обмен. Он, кстати, и сам потом стал к нам ездить, с Тёмкой возится. Тёмка его обожает.

Платили мы аккуратно, больше двух лет. Из тех денег, что я переводил Наташке, кстати, часть потом возвращалась ко мне же, через Алёнку, «на племянника», по двадцать тысяч в месяц. Мать как узнала, смеялась до слёз: «Твоя Наташка сама за свой кредит платит и сама об этом не знает». Да, смешно.

А с осени всё посыпалось. Ипотека выросла, Алёнку сократили, я разбил машину, на которой таксовал. Два месяца мы не платим по Наташкиным кредитам. Банк звонит на старый телефон, мать стирает сообщения. Сколько ещё она будет их стирать? До первого коллектора у двери?

Алёнка плачет по ночам и говорит, что хочет нормальную семью, со штампом, а не «папу на полставки». Я её понимаю. Тёмке скоро три, он должен знать, где его отец живёт.

Мать решила за всех, как всегда. Позвонила мне вчера, пока я ехал из Тюмени. План у неё простой, как всё гениальное: на Новый год собраться всем вместе и посадить Наташку перед бумагой, в которой написано, что кредиты она брала сама, на личные нужды, и что претензий к мужу не имеет.

И соглашение о разводе, по которому она выписывается из квартиры. Квартира-то материна, Наташка там на птичьих правах. Подпишет — пусть живёт до весны. Не подпишет — к Крещению на улицу.

«Она подпишет, Витя, — сказала мать. — Я её двадцать лет знаю. Она удобная. Удобные всегда подписывают».

А в конце, как бы между прочим, добавила: «И вообще, ты подумай. Вон вдова Зинаида Марковна из третьего подъезда про тебя опять спрашивала. Трёшка на Ленина, дача в Красноярке, пенсия хорошая, а детей нет. Это я так, к слову». Я посмеялся. Мать у меня с юмором.