Он здесь везде. Его варят, несут, проливают, пьют над телефоном. В очереди на досмотр мужчина передо мной держит огромный стакан и при каждом движении обдаёт меня запахом жареных зёрен.

Я делаю шаг назад.

Следом отступает женщина с чемоданом и выразительно смотрит на мои туфли.

— Извините.

Пожалуй, нужно было позавтракать основательнее. Хотя сейчас мысль об основательном завтраке вызывает желание лечь на прохладный пол и потребовать, чтобы все перестали готовить.

На досмотре коробку приходится отпустить.

— Там хрупкое? — спрашивает сотрудница, когда я слишком бережно укладываю её в лоток.

— Платок.

Она смотрит на меня, потом на коробку.

— Тогда не разобьётся.

После досмотра я забираю подарок первым, а сумку чуть не оставляю. Возвращаюсь под взглядом мужчины, который уже явно решил, что внутри у меня государственная награда или прах любимого родственника.

Но там всего лишь платок для женщины, которая за шесть лет ни разу не набрала мой номер. Очень важный платок. Летит через полстраны, занимает отдельное место на коленях и, возможно, единственный из нас получит тёплый приём.

У выхода на посадку я покупаю воду и сажусь подальше от кофейного островка. До вылета сорок минут. Можно написать Дамиру. Я даже открываю наш чат, смотрю на его фотографию. На ней он щурится на солнце, а у самого края видна моя рука. Снимала нас в отпуске, но для аватарки он обрезал кадр. Тогда я ещё шутила, что развестись в телефоне гораздо проще, чем в жизни.

Набираю: «Доброе утро».

Отправляю.

Следом хочется написать что-нибудь такое, чтобы потом он не сказал, будто я специально всё скрыла. «У меня сегодня необычный день». Или: «Я решила сделать кое-что важное».

Оба варианта похожи на сообщения человека, который собирается продать квартиру и уйти в секту. Убираю телефон.

Я расскажу ему вечером. Когда смогу сказать не «я собираюсь», а «мы поговорили». Он сперва нахмурится. Потом спросит, зачем я полетела одна. Потом, возможно, перестанет хмуриться.

Я даже представляю, как он выдыхает, откидывается на спинку кресла и трёт переносицу.

«Ну ты даёшь, Злат».

Да. Даю. Иногда я могу быть решительной и инициативной не только на работе.

В самолёте мне достаётся место у окна.

Я радуюсь ровно до того момента, когда рядом садится женщина в мягком розовом костюме. Она снимает жакет, устраивается, поправляет волосы, и вокруг нас образуется устойчивое облачко сладких духов.

В нём есть цветы, ваниль и что-то настойчивое, не собирающееся уступать мне даже половину подлокотника.

Я поворачиваю воздушный клапан к лицу.

— Вам дует? — спрашивает соседка.

— Наоборот. Очень надеюсь.

Она улыбается, не поняв, и достаёт из сумочки крем для рук.

Тоже ароматный.

Я смотрю в окно с таким интересом, будто никогда не видела крыла.

Перед взлётом стюардесса просит убрать коробку под впереди стоящее кресло. Я подсовываю под неё свой палантин, чтобы не ставить прямо на пол.

— У вас там торт? — интересуется соседка.

— Подарок.

— Сразу видно.

Не знаю, что именно видно. Что я нервничаю? Что бант занимает неприлично много места? Что я везу вещь, вручение которой репетировала перед зеркалом?

После набора высоты возвращаю коробку на колени. Держу двумя руками, словно это хрустальная ваза, а не мягкий прямоугольник в картоне.

Соседка достаёт журнал. Я закрываю глаза.

Пытаюсь представить Патимат без тех выражений, которыми снабжал её Дамир.

«Она тяжёлый человек».

«У неё свои представления».

«Ты не понимаешь, как у нас».

На фотографиях у неё прямые брови и внимательные глаза. Ухоженная женщина, которая, вероятно, умеет одним взглядом выяснить, насколько я хорошая невестка.

Самая свежая фотография, которую я видела, сделана года два назад. Патимат стоит рядом с розовым кустом. Дамир показывает снимок мельком, я успеваю сказать, что мама у него красивая.

Он отвечает:

«Есть в кого».

И забирает телефон.

На свадьбу они не приехали. Тогда я решила, что время всё исправит. В двадцать три время вообще кажется бесплатной службой доставки: рано или поздно привезёт всё, чего не хватает.

Мне скоро тридцать. Доставка пока задерживается.

В проходе появляется тележка.

— Курица с рисом, омлет?

От тёплого запаха еды я сглатываю и крепче прижимаю коробку к себе.

— Только воду, пожалуйста.

— Завтрак не будете?

— Не буду.

Соседка берёт омлет, снимает фольгу. Я отворачиваюсь к окну и сосредоточенно рассматриваю облако. У облака прекрасное достоинство: оно ничем не пахнет.

Сухарь из салфетки удаётся съесть минут через двадцать, когда подносы уносят.

— Укачивает? — тихо спрашивает соседка.

— Немного.

Она протягивает мне мятную конфету, и я благодарю. Конфета обыкновенная, в прозрачной обёртке, но сейчас мне хочется включить эту женщину в завещание. Крем для рук я ей тоже прощаю.