Глава 1

Я ставлю перед Дамиром на стол коробку, перевязанную лентой, и отодвигаю его чашку, чтобы случайно не опрокинулась.

— Что это?

— Подарок для твоей мамы, — улыбаюсь. — У нее день рождения послезавтра, ты забыл?

Дамир перестаёт листать телефон и поднимает голову. На нём серая футболка, которую я собиралась выбросить ещё зимой: у ворота растянулся шов. В шкафу висят три новые, с бирками, но дома он носит эту. Раньше мне нравилось, что есть вещи, к которым он привязывается.

— Я не поеду, — сухо говорит муж и снова утыкается в телефон.

В коробке кашемировый платок, молочный, с тонкой вышивкой по краю. Не белый — белый, по словам Дамира, Патимат не любит. И не бежевый, потому что этот цвет «прибавляет ей возраст». Это я выяснила на третьем году нашего брака, когда купила бежевый.

Самой Патимат я в нём не видела. Как, впрочем, и в остальных своих подарках.

— Как не поедешь? Я искала эту мастерскую несколько месяцев.

— И что там? — спрашивает, откладывая телефон на стол экраном вниз.

— Платок. Нормальной ручной работы, а не той, где китайский станок зовут Марьей Ивановной. Я нашла мастерскую, у них очередь на месяц вперед, но я успела.

— Зачем так сложно?

— Потому что у твоей мамы день рождения. Обычно к нему стараются сделать приятное.

Я сажусь напротив и убираю под себя ногу. Потом вспоминаю, что собираюсь вести взрослый разговор, и ставлю обе ступни на пол.

Дамир поддевает вилкой остывший омлет.

— Ты ешь?

— Сейчас.

Мой завтрак пока состоит из сухаря и героического отказа дышать в сторону кофе. Ещё неделю назад я выпивала две чашки до первого рабочего звонка. Сегодня запах из кофемашины напоминает горелую проводку. Но Дамир пока ничего не замечает, а я не знаю, как сказать ему эту новость.

— Я хочу кое-что обсудить.

— Хорошо

Он произносит это, глядя в тарелку, и мне приходится подавить желание попросить номерок, как в поликлинике. Раз уж попала на приём к собственному мужу.

— Мы планируем ребёнка.

Его рука замирает с вилкой над тарелкой.

— И?

— И, наверное, пора поговорить с твоими родителями. Нормально поговорить. Объяснить, что у нас семья. Шесть лет, Дамир. Не курортный роман, который немножко затянулся.

— Они знают, что у нас семья.

— Прекрасно. Осталось познакомить их с этой мыслью поближе.

Он отодвигает тарелку.

Я стараюсь говорить спокойно. Вчера вечером даже репетировала, пока складывала полотенца. Получалось убедительно, правда, полотенца не перебивали.

— Раньше это касалось нас двоих, и я была вовсе не против, но если у нас появится малыш…

— Злата.

— Подожди. Ты сам заговорил о ребёнке. Мы год живём с календарём, анализами и твоим «не накручивай себя». Может, пора подумать не только о том, в какую комнату поставить кроватку?

Он смотрит прямо на меня, и я тоже смотрю. Не опускаю глаз и не улыбаюсь, чтобы смягчить вопрос.

— Я не прошу твою маму меня полюбить. Даже обнимать не обязательно. Но можно же начать разговаривать. Может, они будут готовы, как только узнают, что у нас вот-вот будет ребенок?

— Нет.

Ответ приходит раньше, чем я успеваю вдохнуть и сказать, что ребенок действительно будет вот-вот. Восемь оставшихся месяцев пролетят как один день.

— Что — нет?

— Я не хочу с ними разговаривать.

— Почему?

— Я знаю своих родителей.

Я тяжело вздыхаю, не зная, с какой стороны подступиться. Дамир берёт чашку, обнаруживает, что она пустая, и ставит обратно. Точно в мокрый кружок на столе.

— Они и слышать о нас не хотят. Сколько раз мне с ними разговаривать?

Я провожу большим пальцем по шву на домашних брюках. Там торчит нитка. Вчера не было, сегодня вот есть. Прямо как малыш внутри меня. Еще месяц назад тест был отрицательным, а вчера утром я узнала, что беременна.

— К чему сейчас этот разговор?

— Я надеялась, что ты поедешь и попытаешься…

— Что, Злата? Поговорить? Ты знаешь, сколько я с ними разговаривал? Не хочу больше. Ни разговаривать, ни видеть. Если они не хотят принимать мой выбор, это их проблема, а не моя.

— Но… я не хочу однажды объяснять нашему ребёнку, почему одной бабушке можно позвонить, а другой нельзя.

— До ребёнка ещё…

Он замолкает, тянется к телефону и сразу убирает руку.

— Что?

— До ребёнка ещё время есть. Не нужно решать всё за одним завтраком.

Под свободной футболкой у меня пока совершенно обычный живот. Я даже пуговицу на джинсах застёгиваю так же, лёжа на кровати и обещая себе меньше есть на ночь. Только в верхнем ящике моего комода, под зимними колготками, лежат два теста.

Оба с двумя полосками.

— Хорошо, — говорю я. — Не всё. Начни с одного разговора.

— Я не собираюсь ссориться с матерью в её день рождения.

— Можно не в день рождения.

— Злата, я сказал нет.