В лифте пахнет чьим-то ужином и мокрой собакой. Я прижимаю рукав к носу. В подземном паркинге оказывается прохладно. Я щёлкаю брелоком, открываю пассажирскую дверь и сразу вижу белый провод. Отлично. Хоть один предмет в моей жизни находится там, где я его оставила.

Забираю зарядку и уже собираюсь закрыть дверь, когда замечаю пакет на заднем сиденье.

Плотный, тёмно-зелёный, с золотыми буквами дорогого магазина. Ручки стянуты широкой атласной лентой. Внутри виднеется угол большой плоской коробки.

Пакет стоит посередине сиденья. Рядом — сложенный пиджак Дамира, а его сумка с документами сдвинута к самой двери.

Я знаю этот магазин. Мы недавно выбирали там текстиль для заказчицы. После цен на пледы я ещё минут десять испытывала уважение к своему покрывалу из массмаркета.

Наверное, партнёру.

У них принято дарить вещи, которые нормальный человек сам себе не купит. Ручки, которыми страшно писать. Шахматы, в которые никто не играет. Плед стоимостью с половину моего проекта.

Я смотрю на аккуратный бант.

Кому-то Дамир подарок всё-таки купил.

Можно сфотографировать название и потом спросить. Можно заглянуть внутрь — ручки ведь не запаяны, но я закрываю дверь.

Чужие деловые подарки меня не касаются. А сравнивать их с маминым платком — занятие бессмысленное. Партнёр, скорее всего, хотя бы отвечает ему на звонки.

Уже у лифта я вспоминаю, что Дамир так и не сказал, в какой город едет, а вечером спросить не получается.

Точнее, получается, но ответ занимает две секунды.

— На сколько командировка?

— На пару дней. Может, три.

— А куда в итоге?

У него звонит телефон.

Он смотрит на экран, прикладывает палец к губам и уходит на кухню.

Через минуту я слышу:

— Да, всё взял.

Потом дверь закрывается.

Я стою посреди коридора с корзиной чистого белья и одной его чёрной футболкой на плече. Можно, конечно, дождаться окончания звонка и всё-таки потребовать географическую справку, но из кухни муж выходит уже с вопросом:

— Злат, ты синюю рубашку не видела?

— В шкафу, как и всегда.

Дамир забирает у меня корзину с бельем и несёт в спальню. По дороге касается губами моего плеча. Всего на секунду, но этого хватает, чтобы я забыла все, о чем хотела спросить.

А потом спальня, кровать и муж засыпает первым. А мне не спится. Часы на тумбочке показывают половину второго. Я кладу ладонь на живот. Пока там нечего чувствовать, кроме ужина и резинки пижамных шорт, но я все равно его поглаживаю.

Когда я увидела второй тест, первым делом хотела позвонить Дамиру. Открыла его номер. Потом представила: он в машине, рядом кто-то из сотрудников, скажет «серьёзно?» и пообещает перезвонить. Мне захотелось по-другому. Дома. Без чужих голосов. Чтобы успеть увидеть его лицо. Год назад он сам остановился у витрины с детской мебелью.

«Вот такую бы в детскую комнату», — сказал тогда. Я ещё спросила, зачем нам кровать с бортиками, если он пока не падает во сне. Он обнял меня сзади и ответил совсем без шутки:

«Злат, я хочу ребёнка. Нашего».

Я лежу и вспоминаю, как у него прозвучало это «нашего».

Потом — сегодняшний завтрак.

Между этими двумя разговорами не должно быть такой разницы.

Дамир переворачивается на спину. Я убираю руку с живота, хотя он спит и ничего не может заметить.

Мне не хочется однажды подписывать детский рисунок для Патимат и не знать, передали его или выбросили. Не хочется учить малыша не задавать вопросов про папину маму.

Моя мама уже сейчас способна привезти в Москву три банки варенья, две сумки еды и давление сто шестьдесят, если услышит, что я чихнула. Она будет любить этого ребёнка за двоих. Даже за десятерых, если понадобится. Но мне не нужно за двоих.

Мне нужно, чтобы моему сыну или дочери не досталось моё место за закрытой дверью.

Я поправляю край одеяла.

А что, если Дамир просто не умеет с ней об этом говорить?

Со мной он тоже не умеет. Стоит разговору стать неудобным — у него переговоры, поставщики, синяя рубашка. В делах может часами обсуждать условия, а дома ждёт, что всё как-нибудь уляжется само.

Может, он до сих пор слышит от неё то самое первое «нет». И отвечает мне им же, не проверяя, изменилось ли что-нибудь.

Я поворачиваю голову. Во сне Дамир выглядит моложе. Даже морщина между бровями разглаживается.

Я не собираюсь устраивать ему сцену на семейном празднике. Не приеду с претензиями, не стану требовать, чтобы он выбирал между мной и матерью. Его вообще там не будет.

Я могу приехать сама.

От этой мысли я приподнимаюсь на локте.

Привезти платок. Поздравить. Посмотреть ей в глаза и поговорить без посредника, который заранее знает все ответы. Не о беременности. Об этом первым должен узнать Дамир.

О нас. О том, что я люблю ее сына и, вообще-то, очень сильно хочу быть с ним. И чтобы он не переживал, когда оставляет меня одну и едет к матери.

Я не обязана ей нравиться. Но, может быть, мы сумеем выпить чаю без международного конфликта.