— У меня с полицией сложные отношения. Так что нет. И если ты полезешь туда за моей спиной — пожалеешь, ковбой.

Я замер.

— Ты мне доверяешь?

— Я же позволила тебе быть со мной, разве нет?

Ее резкость и колючий тон были лишь защитой. Я уже видел, что скрывается под этим.

— Дай ключи. Я разберусь.

Она напряглась.

— Оставь. Я сама, когда будет выходной.

Я провел рукой по ее шее, сжал затылок, наши губы едва коснулись.

— Дай мне это сделать. Я тебе должен, помнишь?

— Карсон…

Мое имя на ее губах стало цепью. Ее усталый шепот — грузом, который тянул меня ко дну.

— Просто дай ключи, Лен.

Она неохотно вытащила их из кармана на бедре и вложила мне в ладонь.

— Тот, кто это сделал, знает разницу между тремя и четырьмя шинами.

Я коснулся ее щеки.

— Я разберусь.

— Сохрани чеки.

— Перестань считать. Мы не ведем счет. Увидимся утром.

Я оставил ей мягкий поцелуй, от которого ее будто пробило током.

Леннон подняла пальцы и коснулась губ, пока я пятился к двери, крутя ее ключи на пальце.

20

Леннон

— Должен был догадаться, что найду тебя здесь.

Он обвивает руки вокруг моей талии, а я смотрю в окно спальни Си-Джея.

— Ты ведь можешь выйти туда, — добавляет он.

Есть что-то почти поэтичное в том, как лошадей заводят в круговой манеж — остудить после работы или дать им немного размяться.

Я сама чувствую себя одной из них — вроде бы на свободе, а все равно в ловушке.

Прошла неделя с той ночи, когда я бежала под дождем к бараку.

Неделя, как я сплю в постели Си-Джея — то рядом с ним, то одна.

Неделя, как я жду, пока все из ресторана разойдутся, и только потом пробираюсь туда.

Неделя его рук на моем теле — он словно боготворит меня, дарит удовольствие, но не себе.

Неделя полевых цветов на каждом шагу. Он оставляет их на кровати. У моей зубной щетки. На рабочих туфлях. В кармане поварского кителя.

— У тебя отсюда отличный вид на ранчо, — говорю я, отступая от окна и высвобождаясь из его объятий.

— Раньше был лучший, — признается он, хватает футболку за спину и стягивает через голову. — Я спал с открытыми шторами, чтобы каждое утро смотреть на рассвет.

Он бросает ее в корзину для белья.

— А теперь приходится закрывать — фары будят.

— Жесть, — бормочу я.

Чувство вины камнем падает в желудок. Трудно представить, что ты вырос здесь, свободно носился по земле, а потом все изменилось в один миг.

Он снова прижимается ко мне и целует в плечо.

— Раньше было жесть.

Любопытство берет верх.

— Раньше?

Си-Джей усмехается.

— Хочешь знать, да?

Он садится на край кровати и, когда я прохожу мимо к шкафу, цепляет край моей рубашки. Тянет меня к себе, одной рукой удерживая ткань, другой — мою ногу сзади.

— Тебе идет.

— Ты так говоришь только потому, что это твоя рубашка и через нее видно мои соски.

Контуры пирсинга и правда заметны.

Он усмехается.

— Не спорю.

— Скажи, почему раньше было плохо и почему сейчас нет.

В его золотистых глазах вспыхивает озорство. Он облизывает губы.

— А ты скажи, почему запираешься здесь, как принцесса в башне, вместо того чтобы стоять у забора и смотреть на лошадей, как все? Брук не кусается. Она, кстати, самая добрая из нас.

Мне совсем не нравится, что он так меня припер к стенке.

— Я не запираюсь.

— Ты в выходные не выходишь. Я ведь не просто так поставил тебе новые шины. Ты только ходишь в ресторан и обратно бежишь сюда, когда думаешь, что никто не смотрит.

— Всезнаек никто не любит, — резко отвечаю я и вырываюсь.

Надо было догадаться, что Си-Джей меня не отпустит. Он тянет меня вниз, и я падаю на него. Едва прихожу в себя, как он зажимает мои ноги.

Си-Джей перехватывает мои руки и прижимает их к бокам, нависая надо мной.

— Чтобы ты понимала, теленка я связываю быстрее. Так что либо сотрудничай, либо я тебя свяжу.

— Я осторожная. Вот и все, — огрызаюсь я, жестче, чем хотела. — И ты грязный. Слезь с меня.

Он снова работал всю ночь, а я спала одна, уткнувшись в его подушку, чтобы чувствовать его запах.

Он проводит большими пальцами по моим запястьям — так нежно, будто это кино.

— Здесь ты в безопасности. Никто тебя не тронет.

— И с чего ты это взял? — бурчу я, пытаясь вырваться.

Глупо было пытаться. Он только сильнее прижимает меня, придавливая бедро коленом.

— Потому что знают, что ты моя.

Я смеюсь — громко, долго и совсем не к месту.

— Не веришь?

Я поворачиваю голову на матрасе.

— Думаю, ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты серьезно.

— Не задумывалась, почему парни к тебе не подкатывают? Я им запретил.

Я сжимаю зубы, будто скриплю по гравию, но Си-Джей никогда не блефует.

Ни разу.

— Спроси еще раз.

— Что спросить?