Наступает короткая пауза, во время которой я всерьез подумываю о переезде в другой штат и смене номера телефона, лишь бы не идти на этот ужин. Но в то же время я чувствую ответственность перед дочками и родителями — я должен помочь им сохранить хоть какое-то подобие отношений. У них никогда не будет той связи между бабушкой, дедушкой и внуками, которую дети видят в кино, но в глубине души я обязан попытаться. Я хочу, чтобы в жизни девочек, помимо меня, была родня неподалеку, а родители кажутся единственным вариантом.

— Хорошо.

— Замечательно. Что девочки любят поесть? Я попрошу Беатрис что-нибудь им приготовить.

— Они обожают любую детскую еду. Макароны с сыром, пиццу, хот-доги. Но, честно говоря, они будут рады и обычной булке или сэндвичу с арахисовой пастой и джемом.

— Посмотрим, что можно сделать, — говорит она, и я практически чувствую через трубку, как она брезгливо кривит губы.

— Если нужно, я могу сам что-нибудь им купить по дороге, — вздыхаю я.

— В этом нет необходимости.

— Ладно. Увидимся на следующей неделе.

— В шесть часов ровно. Не опаздывай, Финнеас. Ты же знаешь, твой отец любит, когда ужин подают горячим.

Будто я мог забыть ту грандиозную ругань в две тысячи семнадцатом году, когда он довел нашего шеф-повара до слез и заставил уволиться только из-за того, что еда была едва теплой.

Я не нахожу в себе сил даже на вежливый ответ, поэтому просто завершаю вызов и роняю голову на стол.

Почему, черт возьми, с ней так тяжело общаться? Каждая фраза пропитана манипуляцией или контролем, и после разговора я чувствую себя еще более разбитым, чем до него. И это всего лишь звонок. Личное присутствие в их токсичном обществе изматывает и опустошает меня куда сильнее.

Иногда мне кажется, что им доставляет удовольствие топтаться по осколкам моего сердца, разбитого горем, втирая их каблуками в пыль.

Тихий стук в стену рядом с открытой дверью кабинета заставляет меня поднять голову, и вид прекрасного лица Милли мгновенно прогоняет все мысли о родителях. На ней снова то платье с бабочками на воротнике, которое напоминает мне о нашей встрече у стойки регистрации.

О дне, с которого все это началось.

— Ты само очарование. Заходи. Тебе уже лучше? — спрашиваю я, пока она проходит в комнату.

Я разворачиваю кресло и протягиваю руки, ожидая, что она подойдет, но хмурюсь, когда она останавливается по другую сторону стола и садится на стул.

Плечи напрягаются: я замечаю, что ее глаза покраснели. Я опираюсь локтями о стол, пытаясь понять по ее виду, что у нее на уме, но не нахожу ответа.

— Ты в порядке?

Она плотно сжимает губы.

— Спасибо большое за суп, — на ее щеках проступает легкий румянец. — Это было... Это было очень мило с твоей стороны.

Она сглатывает.

— Но я не была больна физически. Скорее, мне просто нужна была передышка для душевного равновесия.

— Что происходит? — догадка колет где-то на задворках сознания. — Дело в другом кандидате?

— Да, именно.

Я сочувственно улыбаюсь.

— Я правда имел в виду то, что сказал на днях. Он подходящий вариант, — она слегка вздрагивает. — Но он не лучше тебя. Жаль, что тебе приходится из-за этого переживать.

Милли кивает, кусая щеку изнутри.

— Но я не могу не переживать, — я хмурюсь, но она продолжает: — Могу я быть с тобой честной?

— Всегда.

— Ты должен пообещать, что ничего не скажешь остальным членам комиссии.

В животе завязывается тугой узел.

— Хорошо. Обещаю.

Ее плечи опускаются, она сутулится, будто на нее навалилась вся тяжесть мира.

— Тот второй кандидат... Это мой бывший парень. Тот самый, которого я видела в тот день у Мэгги.

Я приоткрываю рот от изумления, в голове все перемешивается.

Нет. Должно быть, какая-то ошибка.

Тот парень на собеседовании показался приятным человеком. Вел себя профессионально, был вежлив. Сделал комплимент ожерелью Шерон и сказал, что ему понравился мой галстук.

Милли выглядит так, будто ее сейчас стошнит. Она лишь бледная тень моей Милли.

Ей совсем нехорошо.

В груди сдавливает, а складка между бровями становится такой глубокой, что начинает болеть голова. Я изо всех сил стараюсь примирить образ человека, которого встретил на интервью, с тем, кем, по словам Милли, является ее бывший. Но эти двое никак не желают складываться в одного персонажа. Я не могу этого представить.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Нутром я уже знаю ответ, еще до того, как она произносит хоть слово, потому что боль слишком явно читается в ее глазах.

— В понедельник он пришел в образе того Кайла, которого я знала. Он вел себя ужасно, и после его ухода у меня случилась паническая атака прямо здесь, в коридоре, — она горько усмехается, словно пытаясь обесценить ситуацию.

— Черт. Ты как? — перед глазами все багровеет от ярости. Я выхожу из-за стола и опускаюсь на колено рядом с ее стулом.

Я был в этом же здании и ничего не знал. Ненавижу себя за это.

— Тогда была не в порядке. Поэтому я ушла в понедельник и взяла отгул вчера, — она тяжело вздыхает. — А сегодня он ведет себя так, как, я полагаю, он и вел себя на собеседовании. Это маска, которую он показывает всем остальным.