Мы горевали месяцами еще до того, как ее не стало. У нас было время поговорить о том, чего она хочет для девочек, чтобы я стал для них лучшим родителем. Но путь от веселого дяди Финна к дяде Финну на полный день оказался тяжелее, чем я ожидал.

Бабушки с дедушкой нет, от родителей помощи нет, и я один пытаюсь выбраться из этой ямы горя, одновременно помогая Эйвери и Элоизе выбраться из своей.

Иногда мне кажется, что мое сердце разбито на миллион осколков. Они рассыпаны по полу, и острые края ранят любого, кто пытается помочь мне их собрать. Я изо всех сил стараюсь сложить их обратно, но стоит только пристроить один кусочек, как все снова рушится, когда я тянусь за следующим.

Терапия помогает нам всем троим, и доктор Клайн постоянно напоминает, что наши чувства нормальны. Но я вижу их улыбки, слышу их смех, и меня разрывает мысль, что Клара этого не видит. Я живу ее жизнью, стараюсь изо всех сил. Стараюсь, чтобы она мной гордилась. Стараюсь сделать жизнь Эйвери и Элоизы такой, какой она хотела.

Она заслуживала этого больше всех, кого я знаю. Я отдал бы что угодно, чтобы поменяться с ней местами.

Задержав дыхание, я осторожно выбираюсь из-под девочек. Освободившись из их объятий, они перекатываются друг к другу, и голова Элоизы оказывается рядом с головой Эйвери. Я достаю телефон и делаю снимок.

Спустившись вниз, я натыкаюсь на беспорядок из куриных наггетсов, макарон с сыром и стручковой фасоли на столешнице. Фасоль сегодня не зашла. По словам Элоизы, я переварил ее, и она «на вкус как песок из песочницы».

Я мысленно отмечаю, что в следующий раз в парке надо за ней приглядывать, потому что я и не знал, что она пробует песок на вкус.

До того как девочки переехали ко мне, я почти каждый вечер заказывал еду. Так что учиться готовить стало большим испытанием. Хотелось бы разнообразия, но я пока осваиваю простые вещи. На прошлой неделе умудрился сжечь все тосты с сыром, так что успехи у меня средние.

Габриэлла, няня девочек, знает, что кулинария не моя сильная сторона, и помогает днем, как может. Иногда она оставляет в холодильнике домашнюю лазанью или курицу с пармезаном, и я готов ее за это расцеловать.

Запустив посудомойку и убрав еду, я беру пиво и выхожу через заднюю дверь. Прохладный вечерний ветер вызывает мурашки, и я включаю газовый камин. Пламя вспыхивает в темноте, и я опускаюсь на уличный диван.

Откинув голову, я ищу глазами редкие звезды на небе. Вдруг в ночи раздается протяжный вой соседской собаки.

Этот тоскливый зов по другу звенит у меня в ушах, и что-то в нем отзывается в душе. Сердце будто откликается в ответ:

Я тоже, дружище.

И впервые я понимаю, что под слоями горя и утраты прячется оглушающее одиночество, которое я слишком долго старался не замечать.

Глава 8Милли

Последние двадцать четыре часа меня не отпускает вчерашний разговор с Финном. Он рассказал нечто сокрушительное о смерти сестры, о том, что Эйвери и Элоиза потеряли мать, а я так и не поняла, что сказать в ответ.

Потом тревога накрыла с головой: ладони вспотели, сердце заколотилось, и я перевела разговор на какую-то глупость, будто пыталась отвлечь котенка блестящей безделушкой.

И хотя низкий, рокочущий смех Финна с тех пор крутится у меня в голове, меня не покидает страх, что я сказала не то и теперь хочу это исправить.

Сегодня дети из лагеря занимаются доисторической жизнью и инженерией, так что у нас есть передышка перед завтрашней энтомологией. Я пересекаю музей и иду в отдел, где бываю редко: астрономию. На середине коридора с кабинетами я подхожу к открытой двери Финна. Он сидит за столом, серо-голубая рубашка натянута на спине и плечах, пока он склоняется к экрану. Губы беззвучно шевелятся — он читает. Когда он не оборачивается, я из дверей жадно осматриваю кабинет, ловя этот крошечный взгляд в его мысли.

Одна стена от пола до потолка заставлена книжными полками, в основном учебниками. На столе — фотография в рамке: Финн сияет, держа на руках двух спеленатых младенцев. Рядом с полками висят два рисунка. На одном — женщина-палочник в платье, держащая за руки двух девочек. На другом — ряд планет с лицами, плывущих в звездном небе.

Кресло Финна скрипит, и я вздрагиваю, застигнутая за подглядыванием.

— Добрый день, Милли.

Он поворачивается и встречается со мной взглядом.

Когда он произносит мое имя, что-то тянет за сердце, будто между нами натянута невидимая нить, медленно притягивая меня к нему.

— Доктор Эшфорд.

От его внимания пульс ускоряется, но сегодня он не хмурится. Глаза светлее обычного, рот в нейтральной линии. Он выглядит… нормально.

— Вы заняты?

— Совсем нет. Проходите, — говорит он, приглашая меня к креслу напротив стола.

Мягкая подушка прогибается под моим весом. Финн откидывается, обхватывая подлокотники, и рубашка натягивается на груди. Галстук напоминает поверхность Луны, в пятнах разных оттенков серого.