— Я весь день ломаю голову, как я умудрилась не узнать, что у тебя есть дети. Но ты, значит, дядя Финн?

— Да. Я пытался придумать себе героическое дядюшкино имя, но оказалось, что «Финн» младенцам выговорить проще.

Я провожу рукой по волосам. Лучше сразу прояснять такие вещи, даже если становится неловко.

— В каком-то смысле у меня и правда есть дети. Это дочки моей сестры. Она умерла несколько месяцев назад.

Милли глубоко вздыхает, вынимает руку из кармана и кладет ладонь мне на предплечье. Наверное, это должно утешать, но выходит наоборот. Сердце сбивается с ритма, а в груди становится тяжело дышать.

— Мне так жаль.

Она убирает руку обратно в карман.

Между нами повисает тишина — как это обычно и бывает после таких слов.

И тут Милли делает для меня самый большой подарок — меняет тему.

— Когда у моих сестер появятся дети, я хочу какое-нибудь совершенно дурацкое имя для тети. Не то чтобы они вот-вот начнут рожать, но мечтать же можно.

Она пожимает плечами и улыбается.

— Типа «Печенька» или «Искорка» или «Пузырек».

Я пытаюсь сдержаться и не могу — из меня вырывается громкий, искренний смех, почти лай. В зале воцаряется тишина. Похоже, все в музее замирают с раскрытыми ртами и зависшими в воздухе руками, не понимая, что делать с этим звуком.

Но пока мой смех разливается по воздуху, я чувствую, будто сбрасываю слой тяжести, который давно ко мне прилип. Легкость непривычная и освежающая.

Когда смех стихает, я встречаюсь с широко раскрытыми глазами Милли. Ее губы приоткрыты от изумления, будто она видит меня впервые.

— Я никогда не слышала, как ты смеешься, — шепчет она.

Прежде чем я успеваю ответить, Рейчел и дети снова начинают говорить. К счастью, музей возвращается к обычному ритму. Милли сияет так, словно взломала код к хранилищу моего сердца, и я ни за что не признаюсь, что ее варианты имен для тети звучат как сценические псевдонимы.

* * *

— Вы обе почистили зубы? — спрашиваю я Эйвери, проводя щеткой по ее волосам.

Она поворачивает голову и открывает рот, показывая сверкающе чистые зубы.

После первого дня лагеря девочки заслужили поход за мороженым. Дедушка Лоренцо каждый год водил нас с Кларой за мороженым после первого учебного дня. Даже в колледже мы не считали себя слишком взрослыми для такой традиции.

Элоиза держит мой телефон с готовым к запуску видео.

— Включать?

Я киваю, откладываю щетку и отделяю прядь волос на макушке Эйвери. Элоиза нажимает воспроизведение и прижимает телефон к груди, пока женский голос объясняет, как плести французскую косу.

Эйвери давно просит такие косы, и я изо всех сил пытаюсь научиться. Простая коса из кончиков волос мне дается легко, а вот французская оказывается куда сложнее. Моим большим пальцам трудно удерживать ее гладкие пряди. Коса выходит то слишком рыхлой, то кривой, с пропущенными участками, но Эйвери держится молодцом и всегда говорит, что ей нравится.

А вот Элоиза прячется от расчески, и я заставляю ее причесываться примерно раз в неделю. Зато она отличный помощник парикмахера.

Когда я доплетаю косу до конца, Элоиза ставит видео на паузу и протягивает мне резинку со своего запястья. Коса снова выходит набок, но она кивает так, будто это лучший вариант из всех.

— А ты зубы почистила? — спрашиваю я Элоизу, закрепляя конец косы.

— Угу.

Она роняет телефон на кровать и запрыгивает под одеяло.

Я прищуриваюсь.

— Элоиза, правда? Покажи.

Она открывает рот, и до меня доносится запах кетчупа. Фу.

Я сдергиваю с нее одеяло.

— Мадам, марш в ванную и чистить зубы.

Она уныло плетется прочь, а я устраиваюсь посередине кровати, чтобы девочки легли по обе стороны от меня. Когда мы перевезли мебель, у них были одинаковые узкие кровати, но они все равно перебирались ко мне. В итоге я заменил их на одну большую, чтобы они спали вместе.

Через несколько минут Элоиза возвращается с мятным дыханием, тараторя о Десперо и принцессе Горох из нашей сказки на ночь. Девочки прижимаются ко мне, кладут головы мне на плечи, пока я дочитываю последние главы, и крошечная рука Эйвери все время держится за мою.

С обеих сторон раздается ровное, глубокое дыхание, когда я заканчиваю книгу.

Время сна — самая трудная часть дня. Эйвери и Элоиза устают, и по вечерам сильнее всего скучают по маме. Я ни разу не пропустил укладывание с тех пор, как они живут со мной, и это нужно мне не меньше, чем им.

Каждый вечер у меня ноет сердце, когда я подтыкаю им одеяла, целую в щеки и говорю, что люблю их.

В первую ночь, когда они остались здесь, состояние Клары резко ухудшилось, и ее как раз положили в больницу. Эйвери и Элоиза спали в моей кровати, тихо сопя, свернувшись у меня под боком. Я не сомкнул глаз всю ночь, слезы текли сами, и я думал обо всем, что может пропустить моя старшая сестра.