Он сжимает губы, пытаясь скрыть улыбку.

— Дико возбудился, значит?

— Ага. — Я осыпаю поцелуями его челюсть. — Даже тогда, когда я считала тебя заносчивым придурком, мне все равно хотелось наброситься на тебя после той посадки.

Джордж гудит где-то в горле и целует меня в шею.

— Помнишь? Ты назвал самолет хорошей девочкой, — говорю я, чуть задыхаясь. — Мы почти погибли, а я текла из-за тебя.

Он глухо рычит.

— Мне нужно, чтобы ты перестала говорить до тех пор, пока мы не окажемся дома. — Он вплетает пальцы мне в волосы. — Ты вообще представляешь, как неудобно вести машину со стояком?

— А ты представляешь, как неудобно разговаривать с экстренными службами в мокрых трусах? Ты же знаешь, я ненавижу влажную ткань.

Он громко смеется и уводит меня от кабины туда, где может выпрямиться, не переставая меня обнимать.

— Я люблю тебя! — кричит он, чтобы я услышала сквозь рев двигателя другого самолета, идущего на взлет.

— Я тоже тебя люблю! — кричу я в ответ, цепляясь за его шею и прижимаясь лбом к его лбу.

А потом, без слов, мы оба поворачиваемся и смотрим, как Цессна-172 разгоняется по полосе и плавно поднимается в небо.

Мое сердце взлетает вместе с ней.

Его кактус

Шон

Сегодня у Шона день рождения, и пока все идет отлично. Да, он проснулся всего пять минут назад, но это не важно. Важно другое: в его постели, где он сейчас лежит, рядом еще один безупречный человек.

Дарла Корнфилд.

Его милая, обожаемая колючка.

Раньше Шон не питал ни малейшего интереса к кактусам, но в семнадцать лет заехал за сестрой Бет в закусочную Корнфилд, чтобы отвезти ее на мини-гольф, и увидел ее. Сестру, конечно. И рядом с ней — свою колючку. Тогда он еще не знал, что подруга сестры — самый настоящий кактус. Ему только предстояло ощутить тот самый острый, до зависимости притягательный укол ее иголок. Зато он заметил, как она ловко заплетает Бет косу, напевая песню blink-182, и как на щеке у нее размазана мука.

— Ты знаком с Дарлой? — спросила Бет, заметив, что он мнется в дверях. — Это моя лучшая подруга.

Шон нахмурился нарочито драматично — ему нравился легкий театр.

— Я думал, это я твой лучший друг.

Он ждал, что Бет захихикает, как девчонки в школе, когда он поддразнивал их, заявляя, что именно они его фаворитки. Ему нравилось смешить сестру.

Но Бет подняла на него большие тревожные глаза.

— Прости. Конечно, ты. Ты мой лучший друг.

— Нет. Это не он. — Дарла, отрезала так резко, что щеки у нее вспыхнули, а в глазах сверкнуло так, будто она могла распотрошить его одним взглядом. — Он твой брат. Вот и все, Ньютон. А лучшая подруга — я.

Дарла выглядела так, будто готова вступить в бой. Готова проткнуть его самоуверенность вилкой, пока та не лопнет, как перекачанный шар.

Вот тогда он и понял, что перед ним кактус.

— У тебя мука на лице, — сказал он.

Она сузила глаза.

— Я хочу, чтобы она там была.

И в тот момент он решил, что кактусы ему нравятся.

Спустя несколько лет, вернувшись из колледжа, он услышал от повзрослевшей Дарлы, что его попытка отрастить бороду выглядит хуже пересохшего травяного зверька из набора для проращивания, и понял: он втрескался в кактус.

Но сейчас, в своей постели, в день рождения, глядя, как Дарла спит рядом, запутавшись в простынях и надев одну из его футболок, он знает — он любит кактус.

— Если продолжишь на меня пялиться, я тебя укушу, — бурчит она.

Шон ухмыляется.

— Обещаешь?

Она прищуривается и смотрит на него так, что он снова видит ту девчонку, с которой познакомился много лет назад. Он не удерживается и рискует — наклоняется, чтобы поцеловать ее дерзкие губы.

Дарла рычит.

А потом тает, потому что каким-то образом — не просите у него карту, он бы не повторил этот маршрут — Шон сумел найти тропинку сквозь ее иглы.

— Ты невыносимый, — выдыхает она, когда он покрывает поцелуями ее шею.

— Продолжай в том же духе, — просит он, устраиваясь между ее бедрами, которые сами раздвигаются ему навстречу.

— Любой, кто улыбается до десяти утра, заслуживает пожизненного, — стонет Дарла, сжимая пальцы в его волосах. — Без права на помилование.

— А ты придешь ко мне на свидание в тюрьме?

Вот оно — тихий фыркнувший смешок. Почти получилось.

— Будешь писать мне письма? Шептать непристойности через стекло? — Он целует нежную кожу на внутренней стороне ее бедра. Шон любит в Дарле все — и жесткую оболочку, и мягкость, которую она яростно прячет. — Ты бы меня дождалась?

Последний вопрос звучит слишком отчаянно. Слишком по-настоящему.

— Нет. — Ногти Дарлы скользят по его затылку, и он вздрагивает, хотя сердце сжимается. Но потом женщина, которую он любит так, что, кажется, может от этого умереть, добавляет: — Я бы тебя вытащила. — И направляет его туда, куда хочет. — Потому что ты мой.