— В смысле, кем я мечтала стать, когда вырасту?

— Ну да.

— Писателем. Только не в этой дурацкой версии грустного невидимого Питера Пэна.

Мне хочется зарычать, когда она так о себе говорит. Я кручу ее сосок в наказание.

— Ай! Нико! — она отталкивает мою руку.

— Не смей так о себе говорить, — предупреждаю я.

— Но это правда!

Я сжимаю второй.

Она вскакивает, пытается ускользнуть, но я хватаю ее за руку и тяну обратно. Замечаю, что ее плечи начинают розоветь, и лезу в карман.

— Держи, — говорю я, протягивая флакон с солнцезащитным кремом. — Ты подгораешь. И не в том приятном смысле. До приятного мы еще дойдем.

Энни смотрит на бутылочку так, будто у нее внезапно выросли крылья и хвост. Потом переводит взгляд на меня.

— Ты принес это для меня?

Я пожимаю плечами.

— Ага. На пляже ты сказала, что лучший уход за татуировками — это солнцезащитный крем.

Ее лицо на миг становится непроницаемым.

Но теперь я тот счастливый ублюдок, который научился ее читать.

— Иди сюда, — приказываю я, садясь.

Она не двигается.

— Сядь ко мне на колени и дай мне, черт возьми, позаботиться о тебе, Энни.

Энни ворчит — так мило, как недовольный котенок, — и перебирается ко мне.

— Умница, — шепчу я ей на ухо и жду… да. Мурашки бегут по ее шее, соски снова твердеют под тканью. Моей Энни Ли нравится, когда ее хвалят. И как же мне повезло понять это, когда ее рот был на моем члене?

Впрочем, логично. Если всю юность она пыталась всем угодить и доказать, что она лучшая.

Я выдавливаю крем на ладони и начинаю втирать его ей в плечи и руки. Спускаясь по ее левой руке, большим пальцем натыкаюсь под кожей на что-то продолговатое. Примерно пяти сантиметров длиной и толщиной с светящуюся палочку.

У меня резко кружится голова — кровь отливает из нее и устремляется прямо в член.

— Вот это да, — хриплю я. — У тебя большие неприятности, Энни.

Энни понимает, к чему я прикасаюсь, и вздрагивает.

— Если хочешь, потом, — начинает она и сглатывает. — Ты можешь…

Но договорить она не успевает — моя рука уже в ее волосах, а язык у нее во рту.

Она отстраняется, когда чувствует, как моя ладонь скользит вниз по переду ее купальника.

— Нико, — вздыхает она.

— Что?

— Подумай о детях, — смеется она.

Мозг у меня превращается в помехи, пока мысли носятся по кругу. Детей нет — в этом же смысл импланта. Я собираюсь кончить в Энни, Которая Теперь Моя, Ли. Я могу пометить тебя изнутри. Наполнить, вбить до конца, смотреть, как течет. Ты хочешь детей? Родишь мне детей? Может, вырвать имплант зубами? Что со мной вообще происходит? И следом — у меня что, фетиш на размножение?! И самое тревожное — нет, просто фетиш на то, чтобы залить Энни Ли своим семенем. Значит… да?

Она прочищает горло.

Мой взгляд проясняется.

Энни смотрит на меня с тревогой.

— Там дети купаются, — медленно говорит она.

— Точно, — серьезно киваю я. Встряхиваю головой, отгоняя безумие, и возвращаюсь к своему занятию.

— Ты принес мне крем, потому что я упомянула его несколько недель назад, — бормочет Энни спустя какое-то время.

— Ага. — Я перехожу к ее груди. — Ты, может, не привыкла, что о тебе заботятся, сладкая, но это только потому, что ты раньше не встретила меня.

— Нико, мы выросли вместе.

— Поправка. Тогда ты еще не решила, что я тебе нравлюсь.

— Я тебя ненавижу.

Я снова резко шлепаю ее по клитору, наслаждаясь всхлипом, который вырывается у нее из горла.

— Врешь.

Я не вижу этого, но знаю, что она улыбается. Особенно когда расслабляется в моих руках и позволяет мне, черт возьми, о ней заботиться.

Я вдруг не могу вдохнуть. Воздух тут, на самом Олимпе, чертовски разреженный.

— Ты еще что-нибудь пишешь? — спрашиваю я, когда заканчиваю намазывать кремом всю открытую кожу.

— Мм?

Я целую ее в шею сбоку.

— Для себя пишешь?

— Да, — мурлычет она. — Стихи.

— Что-то из этого публиковалось?

— Нет.

— Дашь почитать?

— Нет.

— Не страшно, — отвечаю я спокойно. — Потом сама прочтешь мне вслух, пока я буду ласкать тебя.

Мы смотрим, как солнце блестит на воде, все так же играя пальцами.

— Значит… литературный призрак, — говорю я. — Почему ты вообще начала?

Энни не отвечает сразу. Чуть меняет положение у меня на коленях.

— Это не было каким-то высоким призванием, — наконец говорит она. — Я не проснулась однажды ночью с мыслью посвятить жизнь мемуарам блогеров, уверенных, что хлорофилл вылечил им депрессию.

Я усмехаюсь.

— Уверена? Звучит поэтично.

Она смеется — тихо и сухо.

— Просто так вышло. Подруге из писательской группы предложили контракт, который ей был не нужен. Она передала его мне. Сказала: «Ты хорошо умеешь звучать как другие». Мне нужны были деньги, а не самиздат стихов, которые никто не читает.