Я вцепляюсь ногтями в его руку, как мартовская кошка, когда он пытается отстраниться.

— Нет, пожалуйста, Нико, — стону я. И отлично. Теперь я еще и ноющая попрошайка в придачу к хихикающей идиотке.

Однако это что-то делает с Нико. Я чувствую это по тому, как он становится тверже у моего бедра и двигается.

— Скажи это еще раз, Энни, — рычит Нико Джаннуцци.

Я уже почти карабкаюсь на него, трусь о его пальцы, держась за его шею для опоры.

— Пожалуйста, Нико, пожалуйста. Ты мне нужен. — Я не узнаю собственный голос. — Ты нужен мне сейчас. Хочу чувствовать тебя внутри. Уже больно.

— Черт, — шипит он. — Когда ты просишь, ты еще красивее.

В награду он добавляет палец, медленно вводит, ведет вверх, выводит и снова внутрь, и я глотаю крик.

— А когда ты вся течешь мне на руку — еще лучше.

С другой стороны ограды раздаются крики, потом смех.

Нико поднимает голову, оглядывается, продолжая свое «исследование», пока его рука все еще во мне.

— Черт, — сообщает он.

Он вытаскивает руку и облизывает палец.

— К черту романтику. К черту раков.

Он тянет меня за собой по дорожке.

— Пора заняться твоей болью, сладкая. 

Мы едва успеваем захлопнуть входную дверь. До прихожей мы не добираемся.

Между жадными поцелуями и шарящими руками Нико Джаннудзи тут же тянет меня на колени, едва дверь закрывается. Он подхватывает меня под бедра, укладывает на спину и одним резким движением стаскивает шорты и трусики.

— Сними майку, — говорит он, стягивая свою. — Майку и лифчик, Энни, а потом раздвинь себя моими любимыми двумя пальцами и покажи, где болит.

Я делаю, как он велит, потому что я такая послушная, ложусь, упираюсь ступнями и развожу себя пальцами там, где ноет сильнее всего.

— Боже, Энни, черт, — стонет он. — Вот она, — добавляет он, ведя взглядом по всему моему телу почти благоговейно. — Ты самое красивое, что я когда-либо видел.

Словно не в силах удержаться, он дергает резинку боксеров и тех самых спортивных шорт, которые снились мне по ночам, и спускает их под бедра. Я теряю голову от одного вида — он на коленях надо мной, огромный, двигает рукой медленно и уверенно.

Девочка, тебе конец.

— Нико, — выдыхаю я, двигаясь в пустоту. — Пожалуйста.

Он упирается ладонью в пол и наклоняется, проводит языком по моим пальцам по обе стороны от клитора, сначала по пике, потом по сердцу, едва задевая самое нужное место. Он снова стонет.

— Я дам тебе все, что захочешь, если будешь так просить.

Он сплевывает на клитор, прямо туда, где сходятся мои пальцы, и мне не должно нравиться это так сильно, но нравится. Особенно когда он бормочет:

— Мое, — прежде чем начать всерьез.

Первое движение его языка — дикое, горячее, будто рассекает меня надвое. Из горла вырывается нечеловеческий звук, первый оральный контакт за два года, что-то между криком и всхлипом, и я прикрываю рот рукой, но Нико отбрасывает ее.

— Неа, — одергивает он. — Громче, Энни. Хочу слышать, как мне удается все исправить.

Ладно.

Из его груди вырывается довольное урчание. Мои руки тут же зарываются в его волосы, когда он закидывает мои ноги себе на плечи.

— Да, детка, — выдыхает он между влажными движениями языка, — трись своей сладкой киской о мое лицо, — и я понимаю, что бедра двигаются сами, пока я гонюсь за третьим оргазмом без помощи собственных рук за два года.

— Пальцы, пожалуйста, Нико, — задыхаюсь я, нуждаясь в растяжении, и он слушается. Два пальца сразу находят точку, которую он уже вычислил с точностью ученого, и начинают двигаться. Жестко.

— О, черт, — выдыхаю я, когда волна поднимается от основания позвоночника. — О боже. Нико. Сейчас я…

Его губы жестко втягивают клитор, волна разрастается и обрушивается, взрываясь тысячами искр и белым шумом.

Когда я открываю глаза, Нико снова смотрит на меня тем самым взглядом. С благоговением. С изумлением. Может быть, с преданностью.

И снова из меня вырывается звук. Он поднимается глубоко изнутри и рвется наружу, что-то между смехом и плачем, слишком переполненное счастьем, чтобы быть чем-то одним.

Он улыбается и целует дорожкой вверх по моему телу — тигр на животе, бабочка на груди, засос, оставленный раньше — потом кладет голову мне на грудь, ухом к сердцу, всем весом ложится сверху, пока я обнимаю его и пытаюсь отдышаться.

— Спасибо, — шепчу я.

— Поблагодаришь потом, — отвечает он. — Я только начал.

Он поднимает меня на ноги, зарывается руками в мои волосы, целует, ведя меня спиной вперед, медленно, туда, где, как я думаю, кухня.

— Самое время, — говорит он между поцелуями, — сказать мне, чего ты хочешь в первый раз за два года.

У меня было два года, чтобы думать, чего мне не хватало, и неделя, чтобы понять, что мне нужно. И еще пять дней, а может, девять месяцев, чтобы научиться быть честной с Нико.