Хотя, если честно, я устал бодрствовать. Хотелось задернуть шторы, лечь и сделать вид, что меня не существует.

Сон был самым близким состоянием к смерти, на которое я еще был способен. Наверное, поэтому меня так к нему тянуло.

К черту мышечную атрофию.

Я бы просто зачах в этой комнате, медленно сходя с ума, глядя на этот гребаный потолок в крапинку и считая бугорки, пока мозг не превратился бы в кашу.

Шесть месяцев спустя после несчастного случая

— Операция прошла так, как мы и ожидали. Как мы обсуждали на предварительном этапе, вмешательство крайне инвазивное. Восстановление будет тяжелым. В ближайшие дни мы продолжим наблюдать за электродами, имплантированными вдоль позвоночника, чтобы убедиться, что операционная зона начинает заживать и осложнений нет. Если все пойдет хорошо, мы вместе с командой по уходу настроим генератор импульсов и запустим программу реабилитации.

Я безучастно уставился в стену, пока хирург вводил маму в курс дела.

Хирург вздохнул.

— Такая стимуляционная терапия совершенно новая и во многом экспериментальная. Это одно из немногих клинических испытаний в мире. Я ничего не могу гарантировать. У нас просто нет данных, чтобы знать, чем все закончится.

А разве риск сейчас имел значение? Почему бы и нет — стать подопытной крысой для этой экспериментальной хрени. Мое тело все равно больше ни на что не годилось.

Восемь месяцев спустя после несчастного случая

Зуд в руке вспыхнул снова. Я тихо выругался и оторвал взгляд от телевизора. Утренние новости сменились каким-то невыносимым мыльным бредом. Я даже не стал переключать канал с помощью кликера, который брат, Нейт, заказал в интернете.

Он был чертовски доволен, когда устанавливал для меня эту изогнутую металлическую штангу. Будто я должен радоваться возможности переключать каналы, зажимая кнопку зубами.

Я предпочел терпеть этот мелодраматический мусор.

Я застонал и уронил голову на подушку, выжатый после сеанса физиотерапии. Я почти ничего не делал — меня лишь крутили и щупали, как безжизненную куклу, — но и этого хватило, чтобы выбить из сил.

Сегодня Кристиан буквально затащил меня на ЛФК, расписывая, как терапия помогает ему самому держаться и какие чудеса сотворил семейный психолог, к которому он водит моих племянниц.

Оказывается, у его терапевта есть свободное окно, если вдруг мне захочется выговориться.

Мне не хотелось.

Какой смысл разбирать по косточкам тот факт, что я тетраплегик. Что я не могу сдвинуться ни на сантиметр ниже шеи из-за того, что мне нужно было оседлать еще одного быка, урвать еще один титул. Потому что я просто не умел вовремя остановиться.

Мне не нужно было в это углубляться. Что есть — то есть.

Через несколько месяцев наконец прошла боль от дыхательной трубки, утих бесконтрольный кашель. Не к счастью, потому что это означало: люди ждали, что я буду поддерживать разговор, когда без стука вваливались ко мне в комнату.

Говорить было не о чем.

Меня тошнило от пустых утешений, фальшивой вежливости, снисходительных улыбок и добрых намерений.

Но больше всего я ненавидел этот чертов зуд в руке.

Я закрыл глаза, цепляясь за угасающую память о том, каково это — напрягать мышцы и двигаться.

И вдруг я это сделал.

Кисть наклонилась в сторону и задела декоративную подушку. Шершавая ткань уняла зуд.

Я что… правда?..

Я сосредоточился на запястье — на мышцах там, — словно мог силой воли вернуть их к жизни.

На лбу выступил пот, зуд усилился. А потом…

Я пошевелился.

Моя рука двинулась влево и вправо, почесываясь о подушку.

Девять месяцев спустя после несчастного случая

— Какого черта? — Кристиан застыл в дверях, с отвисшей челюстью, почти у самых ботинок.

Я поднес к губам больничный стакан и сделал глоток через согнутую трубочку.

Тарелка выскользнула у брата из рук и с грохотом рухнула на пол. Картофельное пюре разлетелось брызгами, горошины покатились по паркету. Меня кольнула тоска, когда кусок мясного хлеба приземлился ему на ботинок.

Черт. Я обожал мясной хлеб.

Запах дразнил меня уже целый час, а я умирал с голоду.

Кристиан уставился на меня.

— У меня, должно быть, галлюцинации после того, как я сегодня приложился головой о трактор.

— Прости, — сказал я, ставя стакан на столик у приподнятой кровати.

Матрас был словно сшит из плоти сатаны. Именно ему я был обязан болью в плечах и шее.

Он смотрел на меня так, будто не верил собственным глазам.

— Сделай это еще раз.

Я поднял взгляд.

— Я бы предпочел не делать. Это адски больно.

— Какого хрена, мужик? — Он провел ладонью по бороде; челюсть напряглась, губы задрожали.

Я стиснул зубы, глядя, как по его лицу текут слезы. Я не проронил ни одной с тех пор, как очнулся на больничной койке. Так почему плакал он?

— Рэй, какого черта? Ты двигаешься!

— Я хотел пить.