Где-то вдалеке эхом раздавались знакомые голоса, будто братья кричали сквозь плотный туман.

Пип…

Черт возьми, я сам был готов выдернуть провод, лишь бы наконец поспать.

Я попытался разлепить глаза, отчаянно пытаясь найти источник этого сводящего с ума звука, но веки будто склеили. Тело онемело. Словно его не существовало. Зато горло болело адски. Почему онемение не могло добраться и туда?

Это было похоже на состояние между сном и явью — балансируешь на грани рая и ада. Вечное зависание.

Пип… Пип… Пип…

Блять.

Три недели спустя после несчастного случая

Пип… Пип…

Это и есть ад? Один и тот же раздражающий писк — на всю вечность?

Черт побери, как же он действовал на нервы.

Голоса стали громче. Может, я схожу с ума.

По полю зрения плыли серые и белые пятна, изгибая темноту.

Черт!

В горле вспыхнул огонь. Будто нож разрывал трахею. Я хотел закричать, но не мог.

Почему я не могу закричать? Я все еще на арене? Голова дернулась, но управлял этим не я.

Под затылком было что-то мягкое. Это точно не грязь с арены.

Жжение спало до тлеющей боли, а писк замедлился.

Слава богу. Хотя он все равно бесил.

Светлые пятна расползлись, превращая черноту в мрачный шторм.

Боль пронзила заднюю часть шеи, как удар молнии. С каждым всплеском серость переходила в знакомый розовый.

Хм. Я видел прожилки за веками. Ново.

А поднять их я могу?

Я сосредоточился и посмотрел сквозь слипшиеся от белка ресницы на размытое пятно слева.

Это Кристиан? Зрителям нельзя было выходить на арену. Что он тут делает?

Я попытался крикнуть, чтобы он убирался к черту, но слова не сложились.

Яркие вспышки света разорвали голову, будто арбуз, свалившийся с кузова пикапа.

Твою мать! Нет. Этим я заниматься не буду.

Я снова зажмурился. Попытался дышать, пережидая мигрень, но это тоже оказалось плохой идеей. Горло будто залили кислотой, а поднять грудь, чтобы вдохнуть, было почти невозможно.

Зачесалась щека, но я не мог нащупать руку.

Я снова попытался позвать Кристиана, но звука не вышло.

Во рту было сухо, как в пустыне. За карьеру на быках я ел землю бессчетное количество раз, но это ощущалось иначе.

Я колебался, стоит ли снова открывать глаза. Мигрень все равно накрывала.

Я заставил себя открыть их.

Кристиан сидел рядом и читал книгу. Я листал ее на прошлой неделе у него дома.

Роман Джордана Лофта с неожиданным финалом. Судя по его лицу, до развязки он еще не добрался.

— Крис, — прохрипел я, и на этот раз он поднял голову.

— Рэй? — выдохнул он.

Я моргнул.

Черт, выглядел он паршиво. Та пиарщица, с которой он встречался, должно быть, не давала ему спать по ночам.

Во рту словно лежал ватный шарик. Я попытался облизнуть губы — язык тоже был сухой. Я хотел спросить, почему я не на арене, но темнота снова наползла по краям зрения.

Голова дернулась, когда он ударил ладонью по панели рядом. Что-то твердое, пластиковое прижалось ко рту.

Может, поэтому он меня и не слышал.

В голове перекатывался таран, пока я опустил взгляд, пытаясь рассмотреть эту штуку.

Кристиан наклонился и убрал ее от моего рта.

— Мой результат?

Говорить было адски больно. Что вообще не так с моим горлом?

Кристиан сунул руку в карман и достал чемпионскую пряжку. Он положил ее мне в ладонь, но я ничего не почувствовал.

— Девяносто один и девять, — сказал он.

Я выиграл.

Так почему же трибуны не ревут?

Два месяца спустя после несчастного случая

Я был свято уверен, что те, кто делал эти потолки с крапинками, выводили узоры, как в психологических тестах. Шестьдесят бесконечных дней я был заперт в этой детской спальне, превращенной в тюрьму.

Шестьдесят гребаных дней — ссать в судно. Шестьдесят мучительных дней — мама кормит меня, как младенца, и вытирает слюни и крошки с подбородка. Шестьдесят невыносимых дней — братья таскают мое тело по этому чертовому дому, лишь бы я увидел что-то за пределами этих четырех гребаных стен.

Шестьдесят дней, когда я жалел, что не умер на той арене.

Четыре месяца спустя после несчастного случая

Руки чесались так, будто под кожей ползала тысяча огненных муравьев. Бесило адски. И с каждым визитом к моей садистке-физиотерапевту становилось все хуже. Скорее всего потому, что ей доставляло удовольствие пускать по мне ток.

По ее словам, функциональная электрическая стимуляция должна была помочь мне вернуть контроль над телом. Пока что она лишь доводила зуд до такого состояния, что хотелось содрать с себя кожу.

Я смотрел на свои бесполезные руки, изнывая от желания почесаться и не имея возможности ничего сделать. Черта с два я позову кого-то сюда только затем, чтобы почесали мою гребаную ладонь.