— Я не стану это обсуждать, — отрезал Хэл, и я пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь понять причину такой категоричности.

Прежде чем я успела настоять на своем, Барретт повернулся к Хэлу:

— Нам пора уходить. Мы и так торчим здесь слишком долго.

Хэл низко опустил голову, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Я инстинктивно запустила пальцы в его густые волосы, не до конца понимая, насколько это правильно и уместно в данный момент. Когда Хэл не отстранился, я мягко повторила движение, слегка царапая ногтями его кожу. Из его груди вырвался тихий, глубокий стон. Оглянувшись, я заметила, что Барретт демонстративно отвернулся к выходу.

Хэл аккуратно отодвинул кресло и глубоко вздохнул. Его костяшки пальцев побелели от напряжения, когда он мертвой хваткой вцепился в край стола, пытаясь подняться. Я тут же поднырнула под его руку, чтобы облегчить ношу, и он тяжело навалился на мое плечо. Хэл уткнулся лицом мне в шею, ожидая, пока утихнет резкая боль, и прежде чем я успела опомниться, мы оказались в крепких объятиях друг друга. Его обычно спокойный, ровный пульс теперь бешено колотился прямо у моей щеки.

Меня с головой накрыло чувство вины. Ему ни в коем случае нельзя было приходить сюда. Услышав шаги, я подняла голову: к нам приближался Барретт. В его взгляде больше не осталось прежней веселости или хитрости, только искреннее беспокойство за друга.

— Нам правда нужно возвращаться, Хэл, — негромко позвал он. Хэл даже не шелохнулся.

— Я скоро вернусь к тебе, — тихо пообещал Хэл, неохотно отстраняясь.

— Просто поправляйся, — прошептала я в ответ.

— Ты сегодня без линзы, — вдруг заметил Хэл, внимательно вглядываясь в мое лицо.

Барретт подошел еще ближе, явно готовый подхватить друга, если тот начнет падать. Насколько же сильно Хэл преуменьшал серьезность своих ран?

— Почему ты ее сняла? — спросил он.

— Я ни разу не видела никого из элиты или иллумов с того самого званого ужина.

Хэл тяжело выдохнул. Было ли это признаком очередной вспышки боли или же облегчением от того, что я все это время не виделась с Коллином, я так и не поняла.

— Раньше я наивно полагала, будто эта линза — мой единственный билет в нормальную, счастливую жизнь, — призналась я. — Но теперь… теперь все изменилось.

Я подняла глаза и увидела, что они оба смотрят на меня как завороженные. На лице Барретта отразился неподдельный шок. И у меня перехватило дыхание от того, сколько нежности и чего-то совершенно незнакомого мне прежде читалось в янтарных глазах со звездными искрами Хэла.

Барретт протянул руку, чтобы помочь Хэлу идти, но тот упрямо попытался его оттолкнуть. Рыжий лишь недовольно рявкнул в ответ:

— Хватит строить из себя героя, здесь не перед кем выпендриваться. Просто прими помощь, упрямый ты осел.

Хэл недовольно проворчал что-то сквозь зубы, но все же оперся на плечо Барретта. Тот, несмотря на свой невысокий рост, с легкостью принял на себя вес друга. Я молча провожала их взглядами, пока они не скрылись за поворотом коридора. Хэл так и не попрощался со мной. И в тот момент я отчетливо поняла, что, скорее всего, никогда не смогу сказать ему «прощай», и никакое светящееся золотом запястье не сможет этого изменить.



Весь остаток дня я просидела за голограммами, изводясь из-за Хэла: из-за боли, что терзала его, и моего полного бессилия. Первые несколько картин представляли собой пейзажи, и я просмотрела их быстро. После обеда я открыла следующий файл и мгновенно оцепенела.

На картине была изображена женщина с темными распущенными волосами и сросшимися бровями. Она стояла топлес, грудь была обмотана белой тканью, напоминающей бинты, такая же повязка дважды охватывала ее поясницу. Фоном служила бесплодная земля и небо цвета индиго. Лицо женщины выражало решимость, но взгляд приковывал разлом посередине: там, где должен быть позвоночник, виднелась сломанная колонна, разрывающая тело пополам. Я присмотрелась и увидела, как бесчисленные маленькие металлические гвозди пронзают кожу. Невольная дрожь пробежала по спине. «Сломанная колонна». Меня заворожила явная боль этой женщины, ее бесстрастный взгляд, брошенный прямо на зрителя, зияющая дыра, выставленная на всеобщее обозрение. Я долго сидела, не в силах оторваться.



Привычный звуковой сигнал возвестил об окончании дня. Я заставила себя отвести взгляд и нажала «удалить». Внесла кое-какие заметки в отчет, собрала вещи и поднялась на поверхность. Тревога плелась следом, затаившись где-то рядом. Когда я вышла из атриума, солнце почти село.

Ло нашлась у посадочных капсул.

— Привет, — позвала я, направляясь к ней. Мы не виделись почти неделю. — Ты в порядке?

— Ничего не слышала, — пробормотала Ло, пока мы продвигались в очереди.

— Хочешь поехать вместе?

Ло пожала плечами. Мы встали рядом, между нами повисло странное молчание.