Наверное, город уже просыпается и узнает, что случилось. Из гаража доносятся звуки. Похоже, люди начинают подтягиваться сюда, чтобы ждать вместе с нами. Цепочка звонков, по которой предупредили Валери, наверняка разрослась, и вскоре кажется, будто в части собрался весь город. Но шумнее почему-то не становится. Несмотря на толпу, здесь по-прежнему мучительно тихо — только приглушенные голоса и эхо дыхания множества людей, собравшихся в одном помещении.

В какой-то момент кто-то начинает говорить о пожаре в здании на окраине города, вроде бы горит старый склад, но я не понимаю, где заканчиваются факты и начинаются слухи.

Каждый раз, когда внизу открывается дверь, все затихают, ожидая увидеть, кто вошел. Но пока это каждый раз всего лишь еще один человек, пришедший разделить наше ожидание.

Я раньше никогда не была здесь наверху. Не знаю, чего ожидала — наверное, чего-то больше похожего на то, что показывают по телевизору, — но здесь почти как в обычном офисе. Линолеум поскрипывает всякий раз, когда кто-нибудь нервно переступает с ноги на ногу, а все помещение пропитано запахом кофе, который почти непрерывным потоком льется из замученной кофемашины в углу.

Я пытаюсь представить здесь Оскара в обычный день. Вижу его в углу — в форме, моющего посуду, или растянувшегося на огромном секционном диване перед спортивной трансляцией вместе с остальными ребятами.

В груди перехватывает, и я едва не сгибаюсь пополам.

А что, если я больше никогда его не увижу?

Эта мысль настолько невыносима, что я крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть возникающую в голове картину. Все произошло так постепенно — то, как он вплел себя в саму ткань моей жизни. А теперь мне кажется, что я просто не смогу без него жить.

Снизу раздается крик:

— Такер видел, как машина проехала через центр!

Не знаю, кто это сказал, но реакция мгновенная. Все вскакивают и устремляются вниз, в гараж, чтобы увидеть, как пожарная машина заедет внутрь. Чтобы увидеть, кто на ней.

Кто-то открывает главные ворота, и толпа отступает, освобождая место.

Проходит еще десять минут парализующей тишины, прежде чем мы наконец слышим гул двигателя. Все просто стоят и ждут, затаив дыхание. Сердце колотится все быстрее и быстрее, и к тому моменту, когда машина заезжает внутрь, в груди у меня будто несется скаковая лошадь.

Долгое время из машины никто не выходит. Наконец, когда мне уже кажется, что я больше не выдержу, боковая дверь открывается и наружу спускается Райан. Он ни на кого не смотрит. Идет медленно, словно продирается сквозь мед, перешагивает через цепь и опускает роллетные ворота. Когда он оборачивается к собравшимся, я вижу, какой он бледный. Рот открывается и закрывается, будто он понимает, что должен что-то сказать, но не может найти слов. Внутри все скручивает, страх тяжелым камнем ложится в живот, когда Райан отворачивается и уходит в одну из раздевалок.

Какое-то движение возле машины заставляет меня резко повернуть голову, и колени едва не подгибаются, когда я вижу, как из задней части выходит Оскар.

Оскар.

С ним все хорошо.

С ним все хорошо.

Я лихорадочно оглядываю его, выискивая хоть какие-то признаки травмы, но замечаю лишь несколько пятен сажи. Рядом Валери издает сдавленный звук. Я уже собираюсь броситься к нему, мне отчаянно нужно обнять его, но выражение его глаз останавливает меня, прежде чем я успеваю сделать хоть шаг.

В них полное опустошение. Я никогда не видела ничего подобного. Ни когда он вернулся с лесного пожара, ни когда я рассказала ему об Аароне. Даже когда он говорил об отце. Он похож на призрака.

Его взгляд скользит по толпе и чуть смягчается, когда встречается с моим, но он не задерживается. Оскар ищет кого-то другого.

Я не сразу понимаю, к кому он идет, но вижу, как он движется. Плечи расправлены, все тело напряжено, будто он ждет, когда над ним опустится топор.

— О боже, — шепчет Валери, поняв раньше меня.

Люди расступаются, словно капли масла на воде, и Джони остается одна в образовавшемся вокруг нее пустом круге. Оскар идет прямо к ней. Я вижу, как его грудь поднимается от глубокого вдоха, прежде чем он берет обе ее руки и заключает их в своих ладонях.

Я не слышу, что он говорит.

Но мне и не нужно.

Звук, который вырывается из Джони, едва ли можно назвать человеческим. Так кричит раненое животное, медведь, готовый отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться из капкана. Когда ноги перестают ее держать, Оскар подхватывает ее, крепко обнимает за спину и осторожно опускается вместе с ней на пол. Пальцы Джони с такой силой стискивают ткань его рубашки, что костяшки белеют, а материал натягивается почти до треска.

Рука Валери ложится мне на плечи, и только тогда я понимаю, что плачу.

Плачу по этому доброму человеку и его прекрасной семье. По маленькой девочке, которая проснется и услышит эту новость, чья жизнь вот-вот разлетится вдребезги.

Сердце разрывается от боли за них.

За Джони. За Оскара.

Мне хочется помочь, хоть чем-нибудь, но что я вообще могу сделать? Что здесь может сделать хоть кто-то?