И вдруг меня накрыло понимание: возможно, все это время она пыталась выбраться из собственной головы, тогда как ей нужно было наоборот — остаться в ней. Моей задачей было удерживать ее внимание на нас двоих. Здесь не существовало ничего и никого больше. И будь я проклят, если отдам хоть сантиметр этого пространства чему бы то ни было еще.

Я стал целовать ее икру вверх по бледному склону, делал с ее коленями такие вещи, от которых у нее дрожали ноги, а потом втянул нежную кожу внутренней стороны бедра. Я случайно оставил там след, но не пожалел об этом. Никто его не увидит, но я буду знать.

Я развел ее бедра, и ее дыхание сбилось. Господи, ее киска… Я думал, что меня сильно заводят ее лодыжки, но это было ничто по сравнению с тем, что со мной делала ее киска. Такая чертовски пышная и красивая, что у меня текли слюнки. Мне хотелось делать вещи, в которых не было никакого смысла. Сжимать, кусать и…

Я потерял голову и прошелся укусами вдоль ее половых губ — не настолько сильно, чтобы причинить вред, но достаточно резко, чтобы она ахнула.

— Зак! — вскрикнула она.

— Слишком? — я снова ее прикусил, и она дернулась. — Прости, я просто… Знаешь, когда что-то такое милое и сладкое, что хочется сжать до смерти? Как котенка или щенка.

Она моргнула, глядя на меня сверху вниз.

— У тебя… у тебя «агрессия умиления» к моей киске?

— Не удивляйся. Ты вообще видела свою киску?

— Нет. Не могу сказать, что видела.

— А стоило бы. Потому что она… — я провел большим пальцем по розовеющим следам от своих зубов и простонал. — Господи, я так хочу…

Я прикусил губу, мечтая, чтобы это была она.

— Еще, — сказала она. — Сделай это снова.

Я сделал, проходясь укусами по другой стороне, пока она издавала звуки, от которых мне приходилось вдавливать бедра в матрас в поисках облегчения.

Но на этом я не остановился. Я легко провел зубами по ее клитору, а затем нежно лизнул, снимая острую чувствительность. Она покачивала бедрами мне навстречу, ее руки сжимали простыни, живот напрягся от внезапного напряжения. Она еще была далека от оргазма, но уже в той точке, где ей казалось, что она может дойти, если рванет.

Но я не собирался позволять ей это. Я не позволю ей снова провалиться.

Я отстранился.

— Ханна.

— Мм? — ее бедра беспокойно приподнялись, тщетно ища мой рот.

— О чем ты думаешь, когда прикасаешься к себе?

Она подняла голову.

— Я… что?

— О чем ты думаешь, когда прикасаешься к себе? — повторил я. — Например, когда я оставил тебя одну на десять секунд, и ты довела себя. О чем ты тогда думала? О частях тела? О знаменитостях?

Она уставилась на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Ты правда хочешь обсуждать это сейчас?

Я поднял брови и ждал.

Она сглотнула.

— Ни о чем. Я… у меня пусто в голове. Я никого не представляю и ничего не воображаю. Я просто чувствую.

Я обдумал это.

— Тогда я дам тебе, о чем подумать.

Я провел языком от ее входа к клитору, мягко втянул, затем снова скользнул вниз, к входу. И опять вверх — лизать, втягивать, кружить. Ее бедра поймали ритм и подстроились под него. Она издавала бессвязные звуки отчаянного наслаждения, и когда вонзила ногти мне в предплечья, я отстранился.

— Нет… что… почему… — задыхаясь, пробормотала она. — Почему ты все время останавливаешься?

Я тихо, мрачно усмехнулся и лениво обвел ее клитор пальцем.

— Ханна Белл, ты хочешь сказать, что тебя никогда не доводили до края?

Она зарычала от досады.

— Это зависит. Считается ли это «до края», если тебе никогда не дают сорваться?

— По-моему, звучит не очень весело, — я легко подул на ее клитор.

— Мне все равно. Пожалуйста, Зак, — взмолилась она. — Не останавливайся. Пусть я хоть вечно буду на этом краю. Это так хорошо.

Я опустил голову. Черта с два я оставлю ее там, на грани. Не в этот раз.

Я развел ее большими пальцами, раскрывая ее полностью перед своим жадным ртом, и крепко втянул ее клитор. Ее бедра подались навстречу, и мой язык нырнул внутрь. Я обхватил ее бедра, притянул ближе к себе и пил ее, как святой сосуд.

И вдруг все перевернулось. Отчаянным стал я — напряженным, горящим, гонящимся за наслаждением, которое ускользало. Я опьянел от запаха ее возбуждения. От умоляющих звуков. От вкуса ее — сладкого, как мед, на языке.

— Подожди… о боже, подожди… — всхлипнула она.

Я бы попытался, но она обхватила мою голову обеими руками, удерживая меня на себе, и для нас обоих было уже поздно. Я не мог ждать…

Черт, я не мог ждать…

Влага залила мне рот, когда ее внутренние мышцы сжались, отбивая ритм. Бум. Бум. Бум. С каждым сжатием вокруг моего языка мои бедра сильнее вдавливались в матрас, пока я не промочил джинсы так же, как она — мой язык.

Я все равно не остановился. Только когда она свернулась, слабо отталкивая мою голову от своего сверхчувствительного тела, я отполз вверх по ее пылающей коже, тяжело дыша, и поцеловал ее во влажный лоб.

— Ты, — сказала она, голос густой, ошеломленный. — Ты.

— Ты, — ответил я, в таком же оцепенении.