Вернувшись в квартиру, наливаю виски на три пальца и выпиваю одним глотком. Алкоголь ничуть не гасит странную энергию, вибрирующую во мне. Сон кажется невозможным, хотя я чувствую сильное изнеможение.

Я думаю о Лене — о её тёмных глазах, полных тайн, о голосе, похожем на дым и бархат, об электричестве, проскочившем между нами на складе. Воспоминание о её теле, прижатом к моему в тёмной подворотне, где мы прятались от людей Коэна, посылает жар по венам.

Я откидываюсь в кресле, расстёгиваю ширинку. Член уже рвётся из штанов, умоляя выпустить его. Вытаскиваю его — длинный, толстый, горячий — крепко сжимаю в кулаке и поддаюсь тому, куда мой разум так отчаянно рвался.

Я представляю Лену на коленях, её огненные кудри струятся по плечам, губы приоткрыты. Её пальцы скользят вдоль меня, дразнят, соблазняют. Представляю, как она садится ко мне на колени, платье соскальзывает, открывая полную грудь, вздымающуюся с каждым вздохом, крошечные розовые соски, что на вкус как небо на моём языке. Она целует меня жадно, яростно, требовательно, скачет на мне так, будто это последнее, что она сделает в жизни, — будто я последний мужчина, которого она трахнет.

Эти образы захлёстывают меня — грязные, похотливые — и я стону. Её голос звучит у меня в ушах, — сбивчивый шёпот желания и нужды. Мои собственные слова становятся ещё жёстче.

— Возьми мой член, грязная маленькая шлюха, — говорю я ей, пока она стонет и впивается ногтями мне в спину. — Ты ведь хочешь его, да, котёнок? Тебе, блядь, это нравится.

Я представляю её под собой на шелковых простынях, тёмные глаза полны озорства и обещания. Всё это так ярко, так живо, что накрывает меня с головой, пока я почти перестаю узнавать собственные фантазии. Рука движется всё быстрее, пока я представляю, как широко раздвигаю её розовую пизду и забираю всё, что она готова мне отдать.

Теперь моя рука движется ещё быстрее, и я представляю, как её ногти впиваются мне в кожу, как жар её дыхания обжигает мою шею. Алкоголь горит в венах, и я воображаю, что теперь тело Лены лежит подо мной лицом вниз, упругая задница прижата ко мне, она принимает каждый сантиметр так, будто не может насытиться.

— Вот так, — говорю я ей. — Теперь ты моя.

Моя.

Одной мысли о том, чтобы обладать ею, заявить на нее права, вонзаясь в неё до самого основания, хватает, чтобы довести меня до предела.

Бёдра отрываются от кресла, и я кончаю с её именем на губах; горячие струи пачкают рубашку, пока я судорожно хватаю ртом воздух.

После оргазма я дрожу, дыхание рвано отдаётся в тишине комнаты. Сперма стекает по костяшкам пальцев — липкая, остывающая — размазывается по животу. Я оседаю обратно в кресло, чувствуя себя опустошённым и израненным изнутри, будто вырвал что-то из самой глубины себя и швырнул на пол.

И всё же избавиться от неё я пока не могу. Её призрачное прикосновение всё ещё оседает на моей коже. Бутылка виски дразнит меня с другого конца комнаты, но даже она кажется бессильной против этого нового и опасного голода.

После этого внутри меня борются стыд и смятение. Такая одержимость — это на меня не похоже. Я всегда гордился своей способностью отстраняться, сохранять профессиональную дистанцию. Но Лена Рид каким-то образом пробила тщательно выстроенные стены, даже особо не стараясь.

Я проваливаюсь в беспокойный сон, наполненный тенями, запахом жасмина и кровью.

Следующий день проходит в тумане расследования. Я связываюсь с офисом патологоанатома, напоминая о старом должке, чтобы получить доступ к полному отчету о вскрытии Элизабет Шорт. Подробности куда страшнее того, что писали в газетах: тело полностью обескровлено, разрезано пополам с хирургической точностью, внутренние органы — от печени до матки — извлечены с методичной аккуратностью. Куски плоти были отрезаны и запихнуты ей во влагалище. Это работа не безумного маньяка, а человека со знаниями и железным терпением.

— Есть что-то необычное, помимо очевидного? — спрашиваю я доктора Дэвидсона, старого знакомого, который задолжал мне тем, что я не разболтал о его пристрастие к азартным играм.

— Группа крови редкая, — говорит он, прикуривая сигарету вопреки больничным правилам. — Четвёртая, отрицательная. Это немного облегчило опознание: группа крови была в нашей базе со времени донорской акции в прошлом году, а отпечатки пальцев — с протокола о вождении в нетрезвом виде в Санта-Барбаре.

— Что-то еще?

Дэвидсон медлит, оглядывая морг. В углу стоит лаборант, спиной к нам, вне пределов слышимости.

— Были… несоответствия в характере ран. Некоторые из них выглядели более старыми, чем другие. Мы полагаем, убийца не торопился, пытая её несколько дней.

У меня скручивает желудок.

— Значит, часть времени она оставалась жива?