Комната обезличена — так часто бывает во временном жилье. Односпальная кровать с потрёпанным покрывалом в цветочек. Туалетный столик с треснувшим зеркалом. Небольшой письменный стол под единственным окном комнаты. Полиция, конечно, уже обыскивала её, но копы многое упускают. Они ищут явные улики — окровавленную одежду, письма с угрозами, орудие убийства. Я же ищу незаметные детали, недосказанность между фактами.

Начинаю со столика, методично осматривая каждый предмет. Косметика, заколки, расчёска, в щетинках которой до сих пор застряли тёмные волоски. Элизабет Шорт старательно поддерживала определённый образ: тёмные волосы, бледная кожа и яркая помада, ставшие её визитной карточкой. Интересно, что бы она подумала о своём прозвище, которое закрепилось за ней после смерти.

В ящиках стола — ещё больше вещей: неоплаченные счета, открытки от сестры, письма с отказами от кастинг-агентов, наполовину использованный буклет автобусных билетов. В нижнем ящике я нахожу небольшую металлическую коробочку с несколькими фотографиями. Элизабет в заячьих ушках держит в руках птенца. Элизабет позирует в купальнике на пляже. Элизабет с Леной Рид — кажется, в тот же день, что и на другой фотографии, которую мне показывала Вирджиния.

Эту фотографию я рассматриваю внимательнее. Две женщины смеются, сцепившись руками, стоят возле здания похожего на закусочную. Непринуждённое, искреннее счастье — не тот постановочный гламур, который виден на других снимках Элизабет. Я кладу фото в карман, убеждая себя, что это улика.

В шкафу — скромная коллекция в основном чёрных платьев, чемодан и несколько коробок из-под обуви. Ничего необычного. Продолжаю искать и в конце концов нахожу то, что искал: спрятанную внутри экземпляра «Почтальон всегда звонит дважды» маленькую адресную книжку. Листаю её, отмечая имена — большинство из них мне незнакомы. Рядом с именем Лены Рид стоит звёздочка. Несколько записей обозначены только инициалами.

А на последней странице — единственный адрес без имени. Тот же район складов, где мы с Леной были вчера.

Я кладу адресную книжку вместе с фотографией в карман и продолжаю методичный обыск, выискивая что-нибудь, что могло бы быть связано с теми «европейцами», о которых упоминала Лена. Ничего очевидного не попадается, хотя я нахожу несколько спичечных коробков из элитных заведений — мест, которые начинающая актриса не могла себе позволить. Интересно, как часто она пыталась выпросить в этих местах бесплатный ужин или напитки у щедрого — или не очень — собеседника.

Когда я собираюсь уходить, на меня внезапно накатывает волна головокружения.

Хватаюсь за край стола и жду, пока пройдёт.

Стресс и недосып, говорю я себе. Ничего больше.

Не может быть ничего больше.

— Горе умеет преследовать тебя самыми причудливыми способами, — когда-то сказал мой врач.

Но я уже отгоревал.

Смотрю на часы. Чуть больше трёх. Достаточно времени, чтобы проверить ещё несколько зацепок до наступления темноты.

Меня будит тьма.

Я открываю глаза и понимаю, что сижу в своей машине. Двигатель заглушен, я припаркован на улице, которую не сразу узнаю. На часах 1:17 ночи.

Какого хрена?

Почти десять часов вычеркнуто из памяти.

К горлу подкатывает паника, пока я пытаюсь сориентироваться. Северная Айвар-авеню. Я стою напротив жилого комплекса «Альто Нидо».

Дом Лены.

Я не помню, как сюда доехал. Не помню вообще ничего с того момента, как покинул пансион Элизабет. Пустота там, где должны были быть часы моей жизни.

Господи помилуй.

Сжимаю руль, костяшки побелели в тусклом свете фонаря. Это не первый раз, когда я теряю время, но провал в памяти — самый долгий за всё время. И впервые я очнулся в месте, совершенно не помня, зачем сюда приехал.

Я осматриваю себя: нет ли травм, крови — хоть чего-то, что объяснило бы этот эпизод. Ничего. Только привычный металлический привкус во рту, который всегда сопровождает эти отключки.

В окне третьего этажа дома зажигается свет. Сквозь тонкие занавески я различаю силуэт — женскую фигуру с распущенными по плечам волосами.

Лена.

Что-то шевелится внутри меня — голод, ощущаемый одновременно чужим и знакомым. Я слежу за тем, как она проходит мимо окна, не подозревая, что за ней наблюдают. На таком расстоянии детали должны быть неразличимы, но почему-то я могу различить изгиб её шеи, грациозную дугу руки, которой она тянется вверх, чтобы задернуть штору.

Что я здесь делаю? Расследую убийство Элизабет Шорт или выслеживаю Лену Рид? Граница между профессиональным интересом и личной одержимостью опасно размыта.

Завожу машину и отъезжаю от тротуара, заставляя себя смотреть на дорогу, а не на окно, которое теперь светится, словно маяк, за спиной. Тьма обволакивает меня, уютная, почти живая. Я всегда был существом ночи, работал лучше после заката. Но в последнее время свет становится всё труднее выносить: калифорнийское солнце слишком яркое, звуки слишком громкие — ещё одна странность в моём растущем списке поводов для беспокойства.